|
Пловдив, 10.10.1997 г.
Тема, о которой я хотел бы поговорить с вами сегодня, - тема
модерности и ее распада, ее начинающегося распада. Модерность,
или Новое время, появилась условно говоря во Флоренции 4-5
веков тому назад. Есть там одна церковь, "Санта Кроче",
в которую я однажды случайно зашел и установил, что там есть
мраморное сооружение в память Данте Алигьери. Мой интерес
возрос и оказалось, что там же покоится прах Микеланджело
Буонарроти, чуть левее оказался Галилей, а неподалеку - и
Никколо Макиавелли. Там же можно увидеть мемориал в честь
Леонардо да Винчи и т.д. - просто неописуемое количество гениальных
людей, из которых двое, как говорят, даже учились в одном
классе. В этом городке (а это маленький, очень живописный,
но все же совсем крохотный городок) возникло почти одновременно
то, что мы сегодня называем наукой, что мы сегодня называем
рисованием; родилась парадигма скульптуры, политики. Это очень
четко символизирует взрывоподобное появление модерности. Она
действительно появляется в связи с буржуазными отношениями,
в связи с возникновением отношений этого типа между людьми.
Модерность за несколько веков преобразила человечество. Это
процесс "расколдовывания" социальной жизни, говоря
словами Макса Вебера, процесс, при котором буржуазные отношения
затопили все сферы жизни человека. Всего несколько сотен лет
- и вы видите совсем иное человечество. Человечество, которое
делится не на кланы, а на индивидов, на атомизированных индивидов;
человечество, которое может отправиться из любой точки в любую
другую точку по проложенным им же дорогам (это одна из важнейших
характеристик Модерности - прокладывать дороги, соединять
все больше и больше, делать все как можно более однородным);
человечество, которое создало однотипные товарно-денежные
отношения и постоянно их наращивает, причем везде и всюду;
человечество, которое в конечном счете оказывается человечеством
глобальным.
Победоносный марш Модерности все еще не завершен. Все еще
существует огромная периферия, не "проглоченная"
этой Модерностью; периферия, которая не о-современ-илась,
или, точнее, не до-осовремен-илась. Но главное, основное уже
сделано и можно сказать, что Модерность не просто торжествует,
но и представляет собой единственную реальность. Все остальное
оказывается временным и преходящим, незначительным и все менее
и менее заметным.
Основная категория, которую мы можем использовать для описания
этой Модерности, - "соизмеримость". Все соизмеримо
и соизмерено. Это главная, основополагающая черта Модерности.1
1. Крупные социологи, изучавшие этот процесс
- например, Маркс, Вебер, Зиммель, Зомбарт - подчеркивали,
используя разные термины, что "дух капитализма"
представляет собой чистое количество, рентабельность - "формальную
рациональность" (см. соответствующий анализ в "Протестантской
этике и духе капитализма" Вебера); "вещную связь".
Потому что деньги, абстрактная разменная стоимость становятся
архетипом общественных отношений (см. рукописи "Капитала"
и др. в Маркс и Энгельс, Собрание сочинений, т. 46, с. 92
и др.) Этим, разумеется, я не хочу сказать, что между различными
теориями возникновения капитализма нет никакой разницы, что
следствия из них не являются зачастую противоположными. Но
я думаю, что вполне допустимо отвлечься от некоторых различий
и не утомлять вас, скажем, описанием спора между Вебером и
Зомбартом о том, иудаизм или протестантизм являются причиной
капитализма и чтo именно здесь означает "причина".
Этим вопросам посвящено огромное количество литературы, часть
которой уже была включена в вашу программу, например, глава
о Вебере в книге "Метаморфозите на чужденеца" Кольо
Коева. Сама "Протестантская этика и дух капитализма",
часть "Денег" Зиммеля, глава об обществе "дисциплины"
из "Надзора и наказания" Фуко, "Цивилизационный
процесс" Норберта Элиаса, "Структурные изменения
публичности" Хабермаса, "Human Condition" Ханны
Аренд. Наверное, следует провести некоторые разграничения
- которые здесь я не смогу сделать - в отношении того, чтo
является модерностью, модернизацией, модерностью и эпохой
Просвещения, модерностью и обратной стороной разума эпохи
Просвещения, - такой, как она видна с точки зрения "Освенцима"
(здесь Освенцим представляет собой метафору, как вы понимаете);
чтo для различных авторов представляет собой "критика
модерности" и каковы нормативные основания критики, чтo
означает "незавершенный проект модерности" (если
взять заглавие известной речи Хабермаса при вручении ему премии
имени Адорно); каковы последствия дебата о том, уникален ли
Запад или же универсален, а также ставших в последнее время
популярными идей Сэмьюэла Хэнтингтона; чтo означает коммуникативная
рациональность и коммуникативный разум; чтo означает "мы
никогда не были модерными" в концепции Бруно Латура.
Я остановлюсь на этом, потому что, поистине, "нельзя
объять необъятное". Надеюсь, что пафос моих огрублений,
гиперболизаций и прочего будет правильно понят. А логика -
не утеряна. [Лекция І - Введение]
А различные виды порядка представляются как "моменты"
единого "общего" порядка. И нам, как жителям этой
модерности, это кажется совсем естественным. Однако ни в одном
обществе до Модерности подобного эффекта нет - никогда до
этого все возможные виды порядка не представлялись как один-единственный
порядок. Как раз наоборот - во времена Троянской войны, если
воин находил убежище в храме, т.е. в чисто физическом плане
покидал один порядок и переходил в другой, то его нельзя было
убивать. Вообще, мир был преисполнен регламентациями, предписаниями
различных законов, различных логосов. Преисполнен неизмеримым
и несоизмеримым. И в сознании до-модерного человека не
формировалось мысли, что живет он в каком-то едином порядке.2
2. Это снова довольно сложно, и следует понять
контекст, в который эта идея помещена. Потому что у традиционного
человека с какой-то точки зрения есть "Бог", Бог
не "мертв", у человека есть тотальный смысловой
регулятор его жизни, полная гарантия. А в модерном обществе,
которое, как говорит Вебер, "расколдовано", существует
не "Бог", но множество Богов, политеизм ценностей
(т.е., ценности политики отделены от ценностей религии, морали
и т.д.). Ряды ценностей автономны, но проникнуты одним духом
- духом формальной рациональности. И в этом смысле модерность
делает мир однородным, единым…[Лекция І- 1]
Наоборот, он жил в городском порядке, в деревенском порядке,
существовал порядок и леса, например, а также порядок христианский,
отличающийся от порядка во внехристианском мире и т.д. Модерное
категорически отметает и уничтожает все это. Модерность прокладывает
пути, прокладывает информационные каналы, вводит в обращение
имена, единую валюту, единую власть и, в конечном итоге, -
единый язык. Она превращает весь мир в единый, глобальный
порядок.
Эта соизмеримость всего со всем, снова подчеркиваю, и является
главной характеристикой Модерности. В этом заключается и ее
главная проблема. Соизмеримость - то, от чего погибает и,
в конце концов, погибнет модерность. Я думаю, что данная эпоха
уже близка к своему концу, и первые трещины уже налицо. Соответственно,
к своему концу подходят и науки о человеке, которые были вызваны
к жизни модерностью. Это будет темой того, о чем я буду говорить.
О том, как наша наука - наука о человеке - зависит от Модерности
и как эта Модерность придает ей скрытые, неявные смыслы, которые
нам представляются естественными. Однако такими они кажутся
лишь на первый взгляд - по сути своей, они привнесены из того
мира, в котором мы живем, способом, невидимым и неосязаемым
для нас. Мы как социологи ошибочно принимаем эти смыслы за
истину, становясь марионетками этой Модерности, с одной стороны,
хронически отравленными ею, а с другой стороны, - воспроизводящими
ее. И чем же все это закончится? Мне не хотелось бы продолжать
более тему о Модерности. Вместо того, я хотел бы сосредоточиться
на ее кризисе.
Модерность исполнена спазмами и катаклизмами3.
3. Наряду с тем, что модерность является и свободой,
свободой выбора. Модерность индивидуализирует (если вспомнить
Фуко - анализ так называемой "нисходящей индивидуализации".
Ср. "Надзор и наказание. Раждането на затвора" Мишел
Фуко. София, Издателство на Софийския университет, 1998.).
Модерность действительно есть "драма свободы", как
не раз подчеркивает Мераб Мамардашвили. [с. Лекция І- 1].
История этой эпохи представляет собой историю ужасающих катастроф.
Ужасающих, невиданных ранее человечеством войн, неслыханных
конфликтов, странных и экзотических идеологий, которые затопляют
мир и преобразуют его. Таковы ее внутренние несчастья, они
всегда происходят по одной и той же линии: все время наступает
то тот, то иной кошмарный дисбаланс, обусловленный самоцельным
ростом.
Второй ключевой характеристикой Модерности является то, что
рост становится самоцелью. Поскольку в силу самой своей природы
капитал обладает этим свойством - свойством самонаращения
- он представляет собой самонаращивание денег. И растет он
безумным образом: единственным смыслом становится его нарастание.
Капитал переносит этот свой "дух" и на все остальные
виды порядка. Например, наука становится самоцельно наращиваемым
знанием, здравоохранение превращается также в самоцельно наращиваемое
здоровье. (Примечание в скобках, в надежде избежать чрезмерной
абстрактности: Модерность является первой эпохой, когда лечат
не человека, а отдельные его составляющие. Лечат ногу, сердце
или что там еще может быть, но не тебя самого. И в этом смысле
человек оказывается скорее объектом торжествующего и упивающегося
самим собой медицинского порядка, чем реальным его участником.)
Смысл же образования превращается в стремление к его наращиванию,
в стремление "донести светоч знания" до как можно
большего числа людей - так, чтобы они умели читать или же
знали определенное количество таблиц, терминов, формул и т.д.
Нередко это совершенно бессмысленное знание. И в этом мы видим
еще одну важную характеристику Модерности: во-первых, все
должны обладать неким набором знаний и умений; во-вторых,
все они должны знать одно и то же и говорить на одном-единственном
языке, и, в-третьих, это знание должно самоцельно нарастать.
В результате этой невероятной экспансии Модерность страдает
внутренними болезнями. Они связаны с периодически возникающими
дисбалансами, по причине которых отдельная часть (либо части)
человечества начинает жить не просто лучше, чем другие "фрагменты"
того же человечества, но жить лучше и наряду с ними. (Всегда
существовали цивилизации, которые жили "лучше" других.
Однако они жили по отдельности, не будучи элементами
одного и того же мира.) Модерность, сплавляя все в единое
целое, вбирает в себя все диспропорции, превращая их в свою
внутреннюю характеристику. А эти диспропорции, в особенности
в ХІХ веке, становятся поистине ужасающими. С одной стороны,
зародились так называемые общечеловеческие ценности, или универсалыные
ценности, как их называют в последнее время. Вы знаете, какие
это ценности: равенство, свобода и другие, вытекающие из них
так называемые "права человека"4.
4. Равенство, свобода, братство (впрочем, не
случайно, как подчеркивают некоторые авторы, последняя ценность
уже подзабыта, особенно после того, как ее втихаря заменили
на "справедливость") сами по себе являются внутренне
противоречивыми ценностями, потому что, например, "равенство"
- в условиях модерности - возможно благодаря рынку, абстрактному
обмену, который, однако, превращает одних в собственников,
а других - в лишенных собственности, что, в свою очередь,
делает невозможным то, чтобы общественное устройство предполагало
одновременно и равенство, и справедливость… Поэтому существует
и то, что получило название "антибуржуазной страсти",
о которой говорит выдающийся теоретик революции Франсуа Фюрре
(в своей книге о коммунизме "Прошлое иллюзии").
Впрочем, и вопрос об универсальных ценностях является предметом
весьма серьезных дискуссий, является ключевым вопросом, к
которому я сейчас не буду привлекать ваше внимание всерьез.
Однако я рекомендую вам прочесть книги Цветана Тодорова "Завоюването
на Америка. Въпросът за другия" и "Ние и другите",
где он рассматривает вопрос о том, чтo представляет собой
современный гуманизм, существует ли универсальная природа
человека и каким образом возможно существование универсальных
ценностей. [с. ЛекцияІ -1]
Все та же уже упоминавшаяся буржуазная идея, дающая определение
счастливого человека. Но в то же время возникает и прямая
противоположность этому. Бытие, которое вообще не соответствует
этим ценностям (я говорю о ХІХ веке.) Появляются рабочие,
работающие по 12, 14, 18 часов в сутки, страдающие от вшей
и прочих паразитов, больные чахоткой и другими ужасающими
болезнями. Начинаются массовые расстрелы протестующих людей,
которые протестуют просто от голода. Накапливается революционное
напряжение. Отсюда появляются два вида идей, и без этих идей
весь двадцатый век был бы просто паузой духа. Если между ценностями
и бытием появляется огромное несоответствие, то остаются только
две возможности сделать что бы то ни было*.
* По Маркузе
Во-первых, упразднить имеющееся бытие и создать что-нибудь
более совершенное и отвечающее существующим ценностям. Весь
коммунизм и все его разновидности основаны на этой процедуре.
Поскольку ценности и мир столь разительно отличаются друг
от друга, значит, мир следует разрушить и выстроить заново
в соответствии с ценностями.
И противоположная точка зрения. В дилемме "ценности-бытие"
можно произвести противоположную процедуру. Все ценности не
соответствуют реальному состоянию мира, следовательно, нужно
жить в реальном мире и уничтожить эти ценности. Фашизоидность
во всех ее формах уходит корнями именно в эту процедуру.
Это идеи, внутренние для Модерности. Они критикуют
Модерность как недостаточно совершенную Модерность и не желают
ее реальной альтернативы. Они хотят получить подлинную, гуманную,
полезную для человека модерность. Это "деревянное железо".
Разумеется, я не утверждаю, что Модерность не является для
человечества "полезной" - она многое ему дала: всеобщее
образование, всеобщее здравоохранение, всеобщие коммуникации,
законность и порядок и массу всякой всячины, от которой мы
теперь уже ни за что бы не отказались. Но она же привела и
к очень страшным для человечества последствиям. Для того,
чтобы вы могли себе это лучше представить, приведу один пример
(просто чтобы вы могли ощутить сам вкус этого). Модерность,
например, утверждает, что неграм в Лагосе, Нигерия, нужно
построить буржуазный город, с буржуазными отношениями, с буржуазным
образованием и буржуазным здравоохранением. Посмотрите на
Лагос сейчас, сто лет после того, как эта программа была проведена
в жизнь, вы поймете, чтo я имею в виду. Модерность, поскольку
все соизмеряется, представляет себе5 Лагос как
ухудшенный вариант Лондона.
5. Я далек от мысли, что существует Субъект,
существует Аппарат… Невидимое око в паноптической модерной
власти - как показывает Фуко, но не только он - не принадлежит
никому; модерная власть также не принадлежит никому, она анонимна.
Она связана не с наследственными рангами, а с функционированием
формально рациональных институтов. [с. Лекция І-1]
И попытка переделать Лагос в Лондон не может не привести
к ужасающему катаклизму. И эта полнейшая катастрофа стала
повсеместным явлением, за исключением, разумеется, центров
Модерности. Где все хорошо, даже очень хорошо. И где большинство
носителей упомянутой программы думают, что программа эта -
просто чудо как хороша.
Вернемся, однако, к нашей теме. И коммунизм, и фашизм всегда
утверждали только одно - что они создадут такой мир в рамках
Модерности, который сможет быть достаточно близок к совершенству.
Это невозможно, и невозможность эта была доказана не на теории,
а на практике - ее доказал полный практический крах всех этих
построений в конце ХХ века. Однако каковы реальные болезни
Модерности? Не те, что мы видим в попытках скорректировать
ее, но те, которыми мы, по идее, не должны бы болеть? По сути
своей, это те невидимые смыслы, которые Модерность поставляет
нам как социальным думающим существам, превращая нас в марионетки
этой же самой Модерности, которые воспроизводят ее, даже не
сознавая этого. Таковы характеристики любого модерного мышления.
Первым и самым важным здесь является разграничение субъекта
и объекта. Поскольку Модерность возникает как проект капитала,
то мир мертв, а лишь человек жив. Объекты подлежат
расфасовке, манипуляции и перестановке, а единственными возможными
авторами этого являются люди. В таком мире предмет равен
объекту. А кроме того, сами люди соизмерены, однотипны
и помещены в рамки определенной иерархии. Самый умный, абсолют,
тот, кто вдохновляет авторов проекта Модерности, называется
"Бог"*.
* Как точка зрения, с которой "все"
видится правильным и истинным (по Мамардашвили).
Это он обладает невидимым оком, которое видит все,
и это "все" расположено в одной плоскости и соизмерено.
Следовательно, для маленьких божков, каковыми являются деятели
Модерного, все достаточно легко проходимо. Наместником Бога
на Земле является ученый, старающийся походить на Бога и видеть
правильно. Правильно, чтобы все получили высшее образование,
ну на худой конец, среднее; правильно, чтобы все были здоровы;
правильным и единственно правильным является бодрствующий
житель Западной Европы в возрасте от 30 до 50 лет. Дети, спящие,
сумасшедшие, другие культуры - все это отклонения или, в лучшем
случае, незначительные подробности. И таким образом мы под
конец получаем что дикарь, просто представляет собой весьма
и весьма ухудщенного профессора Сорбонны. Единственными субъектами
мира становятся эти люди. А если у субъекта обнаружились какие-то
изъяны, если это глупый субъект, неумелый, то его следует
исправлять, дрессировать и т.д. В этом - первый скрытый смысл,
или иначе говоря, первый решающий предрассудок модерности:
субъект жив, объект мертв. Ранее мир не выглядел таким образом
- ни для феодального человека, ни для рабовладельца, ни для
раба. Мир был полон живых вещей, и человек иногда был равен
им, иногда им противостоял.
Второй исключительно важный смысл, который проистекает для
нас непосредственно из Модерного, это то, что объективное
и пространственное суть одно и то же. Объективно лишь
то, что существует в пространстве, и, соответственно, все,
что не находится в пространстве, не может быть настоящим*.
* Поэтому Дракон, которого мы так любили, когда
мы были детьми, несуществен, зато какому-нибудь ничтожному
глисту посвящаются сериозные усилия.
(Это неправда, поспешу утешить вас я. Большинство из того,
что делает человека счастливым, вообще не находится в пространстве.)
Или, как более слабое следствие этого, в рамках Модерного
слова суть вещи. А поскольку слова - не вещи, то это "плохие",
"бракованные" слова, они подлежат коррекции. Это
попытка представить человека деятельным и целеполагающим во
всем. Все, что не является деятельным или целеполагающим,
- несущественно, оно определяется как "детский лепет",
"грезы", "бред", "сон" . Впрочем,
если призадуматься, то сны составляют треть нашей жизни, и,
может быть, это очень важная треть, кто знает.
В результате этих двух, уже описанных характеристик немедленно
обособляется и третья, являющаяся их следствием: человек
противопоставлен природе. Наша культура - первая, в которой
подразумевается, что мы представляем собой что-то, противостоящее
природе. Модерное существо берет у природы, то, что оно считает
принадлежащим ему по праву, оно пользуется природой, изменяет
ее, противостоит ей.
Здесь я хочу вернуть вас к соизмеримости. Модерный мир не
знает несоизмеримых величин. Он знает лишь то, что не все
еще соизмерено. Иными словами, несоизмеримого не существует,
существует лишь то, что просто все еще не освоено. И из этого
с огромным удовольствием делают вывод, что где бы человек
ни находился, разницы все равно никакой нет.*
* Даже крупнейшие мыслители Модерности говорят
о "любом возможном опыте". Господи, да что мы знаем
о любом возможном опыте - мы, не знающие с точностью, где
мы находимся во Вселенной и чтo именно мы говорим, говоря
"Вселенная".
Почему? Да просто потому что ты делаешь все то же, преобразуешь
все по своему образу и подобию, не помещая себя в специфическую
систему мер того, что противостоит тебе. (Модерность все же
сталкивается и с тем, что реально несоизмеримо. И именно эти-то
явления относят к категории отклонений. Сталкиваясь с периферийными
зонами, непробиваемыми, не подлежащими осовремениванию, Модерность
воспринимает их как отклонение, как болезнь.)
Мне хотелось бы перейти к вопросу о том, каким образом Модерность
присутствует в нашем мышлении, во что она выливается для нас,
ученых. Поскольку Модерность предполагает не столько состояние,
сколько процесс**, и в этом смысле она представляет собой
не столько статус, сколько тенденцию, то ее центральной фигурой
является деятель.
** По Мамардашвили
Деятель ходит-бродит по всем наукам, всем видам знания с
целью их освоения и математизации. Нематематизированные науки
- это не-науки. Галилей прямо говорил об этом: наука - это
значит измерить все, и сделать измеримым то, что измерить
нельзя6.
6. Поэтому и Гуссерль, как вам, вероятно, уже
говорили об этом, называет модерную науку "галилеевской";
французский историк науки (и ученик Гуссерля) Койре доказывает,
что для науки античности природа ("фюзис") в силу
самой своей сути была не поддающейся математизации. [Лекция
І-1]
Наука - это то, что говорит языком математики. Точно так
же, как цивилизация - это то, что говорит по-английски. В
основе Модерности стоит Деятель, который путешествует и прокладывает
шоссейные дороги этой модерности, соизмеряя мир. Очень важной
характеристикой устройства его головы является центральный
предрассудок модерной науки о человеке.
И его можно выразить одним утверждением: сознание и самосознание
совпадают7.
7. См. Мамардашвили (Мамардашвили, М.К. Классический
и неклассический идеалы рациональности. Тбилиси, 1984.). А
также Мамардашвили, М.К. Анализ сознания в работах Маркса.
Вопросы философии, 1968. Впрочем, в этих лекциях основополагающим
является проведенное Мамардашвили разграничение между классическим
и не-классическим (и я временами не совсем корректно употребляю
как синонимы "модерное" и классическое"; например,
говорю о модерной науке как о том, что Мамардашвили описывает
как классическую науку, как классический идеал рациональности).
См. кроме цит. соч от 1984 г. также Мамардашвили М.К., Е.Ю.
Соловьев, В.С. Швырев. Классическая и современная буржуазная
философия. Ч. І. Вопросы философии, 1970, №12, и ч.ІІ, Вопросы
философии, 1971, №4. [Лекция І-1]
Везде, где вы видите совпадение сознательного и самосознательного,
причем без каких бы то ни было рефлексий по этому поводу,
вы видите модерную науку, ее соответствующий триумф и ее же
соответствующие заблуждения. Эта наука крайне нечувствительна
к происходящему, потому что она варится в собственном соку,
этим же соком и упиваясь. В соответствии с логикой своей модерности,
она производит самонаращивающееся знание. В основе ее нечувствительности
лежит тождество между сознательным и самосознательным, которое
она даже не считает нужным рассматривать как проблему.
Сознательное и самосознательное, однако, вообще не совпадают.
Самосознание человека охватывает лишь ничтожную долю того,
что он сознает. Только представьте. Кроме того, что вы, скажем,
наслаждаетесь музыкой Вивальди, в вашей голове всплывают поочередно
то до минор, то си минор и т.д. - то есть, вся партитура.
Безумно, не правда ли? Представьте себе самосознание в ту
минуту, когда вы объясняетесь в любви. Это же просто невозможно.
Самосознательное представляет собой ничтожно малый сегмент
реальности человека. Но это совпадение возводится в ранг абсолютно
обязательного постулата; во всей социальной науке Модерности
люди выступают не только как сознательные, но и самосознательные
существа8.
8 То же самое, несомненно, нельзя сказать о
таких мыслителях, как Фуко, для которых модерная душа "воспроизводится
вокруг, на поверхности и внутри тела" как следствие новой
карающей власти (ср. Фуко. Надзор и наказание. Раждането на
затвора.) Не будет преувеличением сказать, что его генеалогия
модерной души по своей сути является неклассической и представляет
интерес для каждого, кто хочет думать об этой душе, не прибегая
к "человечку в голове". [Лекция І-1]
А если случится так, что кто-то вдруг окажется недостаточно
самосознательным, то его тут же категоризируют и начнут оказывать
на него воздействие. Для его же блага: не оставлять же его,
беднягу, недоразвитым. Это тождество (в большинстве научных
трудов, описывающих социальный мир) выливается в некоего человечка
в голове, который становится для авторов постулатом, позволяющим
им удержать свою теорию на плаву. В голове человека сидит
еще один человек, и именно последний является автором поведения
человека. В модерном мире просто нельзя увидеть иное описание
человека, кроме как человека с человечком в голове - двигателем
нашей социальности. И этот человечек является теоретической
конструкцией, которая зиждется на совпадении сознательного
и самосознательного, он представляет собой неосознанную своими
авторами высшую инстанцию.
Разумеется, это не так. У нас есть сознание, иногда - и самосознание,
но никаких таких человечков в головах нет. При попытках понять,
чтo же я все-таки из себя представляю, я, по сути дела, конструирую
у себя в голове что-то подобное. Это "что-то" может
быть представлено как душа, как психика. Но, скорее, все же
это - безнадежная попытка ответить на какие-то вопросы, а
не реальное наблюдение за чем-то и последующее обозначение
этого.
Однако в силу своих уже указанных ранее изъянов, социология,
пытающаяся быть модерной, не может не думать такого человечка9.
9. Исключительный интерес представляет социологическая
критика Пьером Бурдье теории рационального действия (RAT,
Rational Action Theory). Еще интереснее то, что, по его мнению,
следует из такой онтологии действия для "миссии"
социального ученого. (См., например, Бурдийо, П. Казани неща.
София, 1993.) [Лекция І-1]
И этот человечек прячется за моим поведением и является автором
моего поведения; предполагается, что это он хочет поесть,
выспаться и вообще добросовестно обслужить тот "трактор",
каковым являюсь я по отношению к нему. Мои желания поступают
к нему каким-то не особенно ясным образом, он улавливает их
и выполняет их для моего же блага. В этом смысле он представляет
собой активное, действующее начало, он является реальным носителем
действия, а мир предстает перед ним как нечто пассивное, объектное
и совершенно чуждое этому человечку. Здесь-то и совершается
второй смертный грех, и социология попадает в ловушку: все
социальное оказывается запертым в голове человека, а реальный
социальный мир оказывается просто природой, подлежающей описанию.
Хочу привести мой любимый пример с апельсином, чтобы проиллюстрировать
механизм этого мышления. Апельсин оранжевого цвета, круглый
и стoит пять левов. Человечек у меня в голове воспринимает
эти свойства апельсина как естественные свойства данного
предмета. Представьте себе, что мы начинаем проводить тщательный
анализ уже указанных выше свойств. Да, действительно, я могу
исследовать цвет апельсина - использовать спектрометр и порассуждать
на тему того, как преломляются лучи света, и установить, что
при нормальном зрении я должен воспринимать цвет апельсина
как оранжевый. Затем я исследую его форму и устанавливаю,
что она близка к шарообразной.
Сколь бы долго я ни исследовал этот апельсин, однако, я не
смогу установить, "мой" он или "ваш",
если, например, вы продаете апельсины. Это свойство - собственность-
представляет собой мои отношения с вами. А это означает, что
я не могу получить апельсин в свою собственность, не дав продавцу
пять левов. Как бы я ни старался, я не смогу установить
собственность на апельсин как его естественное свойство.
Но наш человечек благополучно улавливает это - и (обратите
внимание!) отношение оказывается свойством! И при этом
оказывается свойством природным, естественным. Само естество
предметов таково, что они являются чьей-то собственностью,
они принадлежат кому-то. И вообще, все наши отношения представляются
модерному мыслителю как свойства самих вещей. И, разумеется,
они наказывают мыслителя. Наказывают теорию, которая описывает,
описывает, описывает их и вдруг рушится до самого своего основания,
становясь смехотворной. Почему? Потому что подобное теоретическое
утверждение строится на ошибочной основе. Потому что это наши
отношения, проникшие в вещи, а не свойства вещей, как я себе
их представляю. Это элементы субъекта, которые покинули его
и весьма сложным образом, на стороне вещи, превратились в
ее активность. Реально, вещи заставляют меня танцевать вокруг
них. (Тот факт, что я стою здесь перед вами на ногах, а не
на четвереньках, вообще не является "естественным положением"
- это способ воспроизведения отношения власти. И если вы когда-нибудь
станете учителями, вы наверняка будете делать то же самое).
Воспроизводится исключительно важная характеристика модерного
общества - невидимым, неясным, непонятным образом. Потому
что предметы представляются только как природные. Единственное
живое в этом мире мертвых вещей - это заброшенные в этот мир
обособленные индивиды, соизмеряющие мир и помогающие ему самонаращиваться.
Второе исключительно важное следствие, вытекающее из существования
этого самого человечка в голове, заключается в том, что все
поведение человека оказывается рациональным, а задачей
науки является описание этой рациональности10.
10. Если и есть что-то нерациональное, то оно
рационализируется, в фрейдистском смысле "рационализации".
См. Фрейд, З. Бессознательное. М., 1990 (Вкл. "Психопатология
повседневной жизни" - там же). [Лекция І-1]
После того, как постулировано тождество сознательного и самосознательного,
нельзя ожидать наличия какого бы то ни было сегмента, который
не был бы рациональным.*
* Модерный ученый прибегает к иррациональности
лишь в крайнем случае - когда он безнадежно запутался в теории.
Точно так же, как модерные деятели уничтожают объект своей
дрессировки лишь в крайнем случае - от отчаяния.И испытывая
при этом сожаление!
В свое время был проведен прекрасный эксперимент, в котором
группе людей, находящихся под гипнозом, внушили, что они в
определенный день и час должны раскрыть зонтики. И в определенное
время все эти люди произвели указанное вполне невинное действие.
Затем исследователи начали расспрашивать этих людей о причинах,
заставивших их раскрыть зонтики. Поскольку участникам эксперимента
реальные мотивы этого поступка не были известны, они должны
были дать какое-то объяснение. И они не просто дали какое-то
там произвольное объяснение, но рационализировали свое
поведение, точнее говоря, представили его как рациональное.
Поскольку в модерном мире любое поведение, отличающееся от
рационального, считается только и единственно отклонением
от нормы. И участники эксперимента сообщили о своих мотивах,
что, например, они хотели получше ознакомиться с устройством
зонтика или же что они раскрыли зонт, потому что солнце светило
слишком ярко и т.д.; одним словом, они пытались описать свое
поведение как рациональное. Но это не так. Бесспорно, поведение
человека сознательно, но это поведение индивидов, сознание
и самосознание которых не совпадают, и поэтому это поведение
отнюдь не обязательно рационально. Наоборот, огромную часть
своей жизни человек ведет себя нерационально; сознательно,
но нерационально.
Еще одной исключительно важной характеристикой модерного мира
является обязательное наличие центра и периферии. Как
я уже сказал, модернизация - это стратегия, а не состояние,
и при самом ее зарождении в ней формируются естественные центры,
откуда и ведет свое начало процесс модернизации, и периферия,
куда эта модернизация льется стремительным потоком. Эти центры
не "привязаны" к каким-то определенным пунктам,
они перемещаются; история западного мира представляет собой
историю такого перемещения центров.
Разумеется, эта схема начинает распадаться, и в сегодняшнем
мире мы наблюдаем первые признаки этого распада. Распад начинается
в тот момент, когда достигнута цель. Так же, как пред-модерность
рождает модерность, достигнув пика своего развития, точно
так же и Модерность, приближаясь к своему концу, окончательно
придет к нему не тогда, когда кто-то или что-то ее остановит,
а когда в ее недрах в достаточной мере разовьется то, что
ее похоронит. И это в большой степени связано с распадом представлений
о центре и периферии.
Мне кажется, что я показал вам, некоторые основания не желать
Модерную науку о человеке. И пытаться мыслить не-классически11.
11. Разумеется, модерное не тождественно классическому,
равно как не тождественны и пост-модерность и не-классичность.
См., например, статью Деяна Деянова "Новият залог на
критическата теория" в журнале "Социологически проблеми",
1996, №2. [Лекция І-2]
Поэтому здесь мы переходим к теме мышления, вышедшего за
пределы Модерного. Обычно это обозначается как постмодернизм.
Данное понятие стало настолько широким, что уже в силу одного
только этого лишилось всякого смысла. Постмодернистских стратегий
мышления - тьмы, и тьмы, и тьмы. Они представляют собой сознательный
или несознательный, последовательный или непоследовательный
отказ от некоторых из тех модерных предрассудков, о которых
мы только что говорили. И некорректно было бы указать на одну
модель и сказать: "Вот это-то он и есть, постмодернизм".
Это звучало бы как фразы типа: "Это - не-Ренессансово"
или "не-эпохи-Просвещения". Т.е., как стремление
дать определение посредством чего-то, что уже давно стало
историей.
Стратегия мышления, которую совместно с довольно тесным кругом
людей я вот уже много лет пытаюсь разработать, не имеет какого-то
определенного названия (иногда мы называли ее неклассической*).
* Разница не в терминах, а в мотивах: постмодернизм
констатирует и в какой-то мере поощряет то, что "миры
разбегаются", как это происходит при расширении Вселенной.
Он с удовольствием констатирует несоизмеримость и остается
при ней. Та не-классика, о которой мы мечтаем вот уже много
лет, как довольно давно сформулировал это Деян Деянов, представляет
собой попытку построить точки зрения, которые "сближали"
бы эти миры - даже если они не соизмеримы.
Она связана с философией Гегеля и воззрениями Маркса, с диалектикой.
Так как вы еще не изучали историю философии, я сейчас оказываюсь
в ситуации, когда за несколько минут мне придется представить
вам весьма важный фрагмент логики Гегеля, что невозможно без
некоторого элемента бутафорности.
В конкретном случае нас интересует триада категорий, которая
может служить философским основанием при попытке понять мир
посредством метода, представляющего собой альтернативу модерному
методу. Это гегелевские "бытие", "сущность"
и "понятие".
Если сейчас вы закроете глаза и вам удастся представить себе
весь мир именно в этот момент, вы увидите невообразимый хаос.
Нигде нет каких-либо прочных, устойчивых основ. Единственное,
что мы можем утверждать об этом мире, - это то, что в любой
данный момент происходит что-то другое. Такова, в самом общем
плане, идея Гегеля о бытии. Бытие означает переход.
Одно превращается в другое, и это другое не отличается от
предыдущего, в том смысле что и оно подвергается немедленному
преобразованию. Что бы ни появилось как новое, оно так и не
станет для нас конкретным, и мы ничего о нем не узнаем. За
исключением одного - что оно станет чем-то другим. Именно
в этом и заключается принцип каждого бытия - быть, а значит,
и быть преходящим. Лучше всего это можно выразить при
помощи глагола "быть". Однако этот глагол "быть"
в своем начале и конце содержит две противоположности - что-то
было таким-то, а стало другим. Этот переход не прекращается,
и в своей постоянной различности все столь же постоянно остается
совершенно одинаковым. Пока мы опираемся только на бытие,
мы продолжаем оставаться без прочной опоры.
Второй "уровень организации" мира Гегель называет
сущностью. Проиллюстрирую это одним очень сильно упрощенным
примером. Представьте себе, что в стакане, который стоит передо
мной, находится жидкость, которая периодически замерзает,
превращаясь в лед, а потом снова тает и превращается в жидкость,
и ничего иного в мире мы не видим. Следуя логике бытия, данные
события должны быть описаны следующим образом: это лед… это
жидкость… это лед… это жидкость… Т.е., что-то превращается
во что-то другое, потом опять в первое и т.д. Центральным
здесь является тот момент, когда вода затвердевает, и я произношу
фразу: "Это стало льдом. Но было жидкостью.
В сущности, это вода". Что же произоло? На моей
стороне мир удвоился. Я вижу лед, но за льдом ясно различимо
его собственное прошедшее бытие. Точнее говоря, "вода"
является для меня способом мышления о льде и о жидкости как
об одном. Удвоение мира - по Гегелю - совершается как на стороне
объекта, так и на стороне субъекта. С одной стороны, процедура
"В сущности, это вода" находится у меня в голове,
но с другой - мир совсем реально получил пребывающую сущность.
Какие бы превращения льда в жидкость и обратно ни совершались
далее, сущность останется застывшей, остановившейся.
Такова точка зрения сущности. Бесконечное хаотическое бурление
Бытия остановилось, и мы видим застывший мир, в котором ничего
не происходит. Гегель гениально синтезировал это, сказав:
"Сущность есть прошедшее бытие".
Это удвоение окружающего мира, однако, оказалось роковым для
самогo изменения - ничего никогда не изменяется. Все пребывает,
изменяются лишь формы пребывания. За льдом и за жидкостью
стоит вода, не являющаяся ни тем, ни другим из этих двух состояний,
но представляя собой сущность, т.е., так или иначе, идеальное.
Везде пребывают сущности, к которым невозможно прикоснуться
рукой. Потому что все представляет собой не более чем явления.
Если вы помните Платона, то именно такова картина описываемого
им мира.
Вернемся к Гегелю. Далее следует еще одна инстанция, которую
он называет понятием. Гегель утверждает, что есть сущности,
которые, для того чтобы остаться в себе, должны превратиться
во что-то другое. Например, чтобы животное было самим собой,
оно постоянно должно превращаться в свою противоположность
- куда-то идти, уничтожать другие существа, создавать потомство.
Такова же и характеристика и любого возможного духа. Дух как
инстанция не пребывает - он постоянно превращается в свою
прямую противоположность. Это звучит сложно. Я постараюсь
проиллюстрировать эту мысль элементарным примером, не претендующим
на особую научность. Я смотрю на этот предмет, который находится
вот здесь, передо мной. Этот предмет противоположен мне -
он застывший и неподвижный. Мое познание предмета заключается
в том, чтобы "войти" в него, превратиться в него,
исследовать все его шероховатости, все его особенности. В
то же время, я обладаю способностью вернуться в себя. Акт
познания оказывается на стороне предмета ничем, а на моей
стороне - наращением. Я произвел движение - превратился в
не-себя и вернулся обратно в себя.*
* Под этим Гегель подразумевает "развитие".
Оно не обязательно должно представлять собой расширение, наращение.
Скорее - в отличие от "Логики" Аристотеля, которая
знает лишь застывшие предметные области, - Гегель первым вводит
мысль о своего рода "расширяющейся предметной области".
Именно в этом движении к своему "не" и в возвращении
обратно и заключается природа духа, и такова природа несметного
числа явлений социального мира.
И сказанное действительно для живых и неживых существ. Примером
второго могут служить империи. Империя должна постоянно нарастать,
расширяться, для того чтобы остаться самой собой. Как только
этот процесс прекращается, происходит развал империи. "Неживым"
"понятием" является и Капитал. Модерная наука представляет
собой самонаращение знания и т.д.
И вот мы уже приступаем к пункту, который будет сильно затруднять
нас до самого конца. Обыденное сознание, сознание обычного
человека (говоря, конечно, сильно обобщенно) в любой момент
способно объяснить себе весь мир. Это сознание, в силу своей
обыденности, ни в малейшей степени не смущено миром. Там,
где происходит какое бы то ни было смущение, сознание уже
перестает быть обыденным. И снова повторю - то, что я сейчас
говорю, всего лишь набросок, сделанный грубыми штрихами. Вы
убедитесь далее, насколько все это сложно и как каждый шаг
требует огромных интеллектуальных усилий. Здесь же я хочу
только наметить основные моменты, чтобы вы ощутили вкус этого
типа теоретизации.
Обыденное сознание в любой данный момент понимает "все".
В мире обыденного человека нет ничего непонятного. Все очевидно:
люди делятся на мужчин и женщин, все люди ходят на двух ногах,
мужчины носят брюки, а волосы у них коротко подстрижены. И
т.д., и т.п. Сколько душе угодно. Мы с вами, однако, как "ученые"
так же включены в эту обыденность, и наши головы так же переполнены
тем же самым "знанием". (Впрочем, это действительно
знание, только не предполагающее глубокой рефлексии, автоматично
воспроизводящееся, оторванное от своего основания.)
Эта полная понятность и является одним из серьезнейших барьеров
перед нами - учеными, изучающими общество. В то время как,
например, сознание физика остается отчужденным от мира, который
он исследует, и он с этой отчужденностью постоянно борется,
то мы представляем собой элемент исследуемого нами мира -
и в этом заключается "противоположная" трудность.
Так что мы имеем нечто исключительно забавное как предмет.
Обратите внимание, мы должны превратить в предмет то, что
предварительно формирует наше воззрение. Предметом того,
о чем мы будем говорить, является то, что мешает нам его видеть.
Теоретизировать на тему обыденного сознания означает приложить
такое теоретическое усилие, которое покажет сам способ вuдения.
Мы должны увидеть даже не наш глаз, а способ его функционирования.
Не само мышление, а образ нашего мышления, который мы должны
сделать нашим предметом. Это исключительно сложный и трудный
для понимания теоретический предмет.
Мы должны посмотреть так, чтобы мир перестал быть понятным
нам. Выбрать такую точку зрения (чуть позднее вы увидите,
почему мы должны называть ее привилегированной), с которой
он станет не поддающимся пониманию. Как только он станет
не поддающимся пониманию для нас как его наблюдателей, нам
станет понятно, почему люди внутри этого мира думают таким-то
и таким-то образом.
Привилегированная точка зрения - это точка зрения власти.
Вообще, любая власть, прежде чем иметь какое бы то ни было
другое определение, имеет привилегированную точку зрения.
В данном случае, однако, мы вырабатываем привилегированную
точку зрения, которая вооружит нас в двух отношениях. Первое,
что она нам дает, - это то, что действительность становится
для нас не поддающейся пониманию (какой, впрочем, она является
и для любой власти). И, во-вторых, становится понятным, чтo
именно делают ее "малые" элементы (в данном случае
- люди) и почему. Мы каким-то образом отдаляемся от нас самх,
одновременно теряя и находя. Мы теряем понимание, и в данном
случае это положительно, потому что оно нам мешало, и мы будем
пытаться восстанавливать его шаг за шагом, но уже как иной
тип понимания. И в этом будет заключаться наше удовольствие
от занятий наукой. В то же время мы получаем понимание того,
что находящиеся "внутри" элементы похожи на слепых
котят и что они каким-то образом перемещаются и что-то делают
- и мы начнем осознавать то, каким именно образом они это
делают. Потому что мы не будем принадлежать к их числу. Это
- одновременно акт и получения власти, и отчуждения. Мы
выходим из круга, маргинализуя сами себя, и эта самомаргинализация
представляет собой обязательное условие социального познания.
И поэтому, как известно (это трюизм), не существовало практически
ни одного гения, художника, который не был бы маргинализован.
Достевский говорит: "Сознание - это болезнь", Жан-Поль
Сартр говорит: "Сознание - это дыра в бытии" и т.д.
Я предлагаю вам маргинализовать себя по этой схеме. Возможны
ли другие схемы? Лично мне они неизвестны, я их не видел,
или, чтобы быть совсем уж точным, со мной этого не происходило,
потому что это не из тех вещей, о которых можно просто осведомиться
у знакомых. Это то, что может произойти с тобой. Хотя это
всего лишь мысленно-словесная игра, хотя потом мы выйдем из
этой аудитории, это - так или иначе - акт страдания, потому
что ты сам себя изгоняешь.
Представьте себе, что мы видим одновременно все человечество,
несколько миллиардов человек и постоянные изменения. Разумеется,
мы не можем себе его представить. Вдобавок ко всему прочему,
треть человечества сейчас благополучно спит. Единственное,
что нам удается уловить, это то, что в любой момент происходит
что-то другое (включительно и в этой аудитории). И здесь мы
должны совершить свой первый прыжок - лед должен оказаться
водой, бытие должно сжаться и дать нам сущность - и это даст
нам вторую точку зрения. Возникает вопрос: почему, если что-то
каждый день превращается во что-то другое, оно постоянно повторяется?
Постоянно повторяется и просто остается одним и тем же. И
это уже не выражается предложением: "Все-то им хочется
чего-нибудь другого, но вот приходит новый день, и в полдень
они снова садятся обедать." Нет, это уже становится предложением:
"Почему, Бога ради, несмотря ни на что, они снова садятся
за обед в полдень на следующий день?" Видите, мы перевернули
понятное. Самое понятное стало самым непонятным. Как возможно
повторение вещей во всем этом кишмя кишащем муравейнике? Вы
представляете себе, чем занимаются несколько миллиардов человек
одновременно? И каждый делает что-то, отличающееся от того,
что делает кто-то другой, а на следующий день - все начинается
сначала…
Следовательно, перед нами встает первый вопрос: как возможно
повторение? Повторение уже не дано нам как само собой
подразумевающееся и понятное. Как раз наоборот - в этом-то
непонятное и состоит. И мы страдаем. В то время как любому
другому совершенно понятно, что он пойдет ужинать, потому
что уже шесть часов, для нас это становится драматическим
вопросом: почему он пойдет ужинать в шесть часов? Почему бы
ему, например, не залезть на крышу и не спеть пару-другую
арий? Давайте сделаем что-нибудь, что выглядит неподдающимся
пониманию. Вот, например, высовываюсь я из окна и начинаю
петь на глазах у стоящего под окном человека. Происходит что-то,
выходящее за пределы понятного ему. Но это только в первый
момент. В его распоряжении множество способов вернуться к
понятности посредством совсем простых процедур. И сейчас (внимание!)
он применит какую-нибудь из них. Например, скажет, что я сумасшедший.
Почему же, однако, он скажет именно это? Потому что он имеет
в виду власть, которая занимается этим вопросом, он снимает
с себя ответственность. К чему стремится этот человек, ставший
свидетелем того, как какой-то идиот высовывается из окна и
начинает распевать во все горло? Он стремиться найти кого-нибудь,
кто бы отвечал вместо него. В противном случае ему придется
или тоже начать петь, или же броситься меня целовать, т.е.
сделать что-то, что соответствовало бы тому, что не поддается
пониманию. Ничего такого он не сделает. Просто он сделает
вывод, что я сумасшедший, значит, есть врач, который отвечает
за такие случаи, т.е. есть какая-то власть, и она-то и решит
этот вопрос. Вызовет он врача или нет, зависит от того, как
громко и долго я буду петь. Второй вариант - он позвонит в
полицейский участок. В прежнем обществе, в котором мы жили,
в таких случаях обращались в милицию. Он может даже, не дай
Бог, обратиться к священнику, чтобы тот изгнал из меня дьявола
(а это было типично в другие времена). Если бы я был маленьким
ребенком, он обратился бы к моему отцу. Но во всех случаях
он прибегнет к процедуре, связанной с властью. Т.е., при столкновении
с непонятным (потому что я фактически вышел за рамки порядка,
только не мысленно, а совсем практически) тут же происходит
обращение к власти в какой то ее форме. (Почему? Потому что
здесь она находится под угрозой. Делая это, я представлял
собой угрозу власти, я задел самое главное - я стал источником
слов. Когда человек становится источником слов, он всегда
задевает какую-либо власть, потому что она и только она имеет
это свойство).
Впрочем, довольно развлекаться. Давайте лучше представим себе,
что мы произвели какое-то титаническое умственное усилие и
объяснили, почему все повторяется. Если действительно то,
что сущности есть на сам деле, если мы отправились на их поиски
и наконец-то смогли объяснить их себе, то почему, несмотря
на наличие сущностей и пребывания, существует и история, новое?
Почему происходит что-то различное? Причем не каким-то там
произвольным образом, а каким-то очевидно одинаковым способом
- различные типы общества идут сходным историческим путем,
хотя между самими ними нет очевидного сходства. И если раньше
вопрос заключался в том, как возможно то, что различие оказалось
пребыванием, то здесь вопрос уже в том, как возможны такие
пребывающие, которые изменяют сами себя? Этот вопрос
- прямая противоположность первому вопросу, и он так же непонятен,
как и первый. Я вообще считаю, что это два основных вопроса,
на которых должна строится не-классическая социология.
Как все же возможно отсутствие повторения, несмотря на
то, что все основывается на собственном повторении? Как
может колесо не просто вращаться, но и, вращаясь, двигаться
куда-то? (Кстати, здесь человечек в голове сразу же даст подсказку.
Ну, естественно, люди повторяют уже сделанное другими, но
иногда им приходит в голову, что можно придумать и что-то
новенькое. И половина всех историй человечества написана на
основе вот этой несуразицы - идеи о человечке в голове.)
Существует два вопроса, которые будут вести нас вперед во
время большей части наших рассуждений:
Как возможно повторение происходящего, или, выражаясь уже
строго научно, как возможен социальный порядок?
Как этот порядок разрушает сам себя, или как возможно новое,
или история?*
* Сходное с этим мы находим у Мамардашвили:
удивление, что в мире все же существует некий порядок и, несмотря
на это, существует и новое. Однако это не имеет связи с Хоббсом
и с его рассуждениями на тему "каким образом возможен
социальный порядок"; Хоббс предполагает существование
определенной "природы человека" и решает проблему
того, как эгоистичное животное, каким является каждый из нас,
может жить в обществе.
Мы должны создать теорию, которая оперировала бы двумя не
совсем понятными и противополжными друг другу требованиями.
Я попытаюсь построить теорию, которая отвечала бы им.
Возможна ли точка зрения, позволяющая дать ответ на эти ключевые
вопросы? Да, возможна, и называется она привилегированной
точкой зрения. Это фигура, существующая в мире и предстаавляющая
собой своеобразное удвоение. Точка зрения, с которой мир вдруг
видится таким образом, каким видишь его ты, и, с другой стороны,
- таким, каким он видится с другой точки зрения. И поскольку
все это звучит пугающе абстрактно, я приведу свой любимый
пример, который очень легко понять, потому что мы все находились
в этой ситуации. Это пример с Дедом Морозом.
Что видят дети, встречаясь с Дедом Морозом? Они видят только
Деда Мороза, для них он самый что ни на есть настоящий, волшебный,
он наделен особыми свойствами - мы все это хорошо помним по
себе. В той же ситуации родители видят нечто совсем иное.
Они прекрасно знают, что перед ними - переодетый друг или
сосед. Но столь же ясно они знают и то, чтo видят дети. Вот
эта точка зрения, удерживающая две противоположные картины
мира, и есть привилегированная точка зрения.
Любая такая точка зрения является связанной с властью, потому
что, с одной стороны, ты видишь одной реальностью больше по
сравнению с другим, а с другой стороны, прекрасно знаешь,
чтo именно видит этот другой. Вся власть мира заключается
прежде всего именно в этом - в наличии двух точек зрения.
Власть видит удвоенно, другая же сторона - тем или иным образом
подчиненная - видит единственную, естественную для себя картину
мира. И это дает простор для маневров, для достижения конкретных
целей, связанных с властью. (В простом примере с Дедом Морозом
целью родителей может быть то, чтобы дети их слушались. Или
же они хотят, чтобы дети обрадовались. Или массу всего самого
разного одновременно.) Другое дело, что находящийся в данной
ситуации в позиции власти, т.е. имеющий две картины мира,
со своей стороны, также является объектом привилегированных
точек "над" ним. Не существует одной единой власти,
которая глобально правила бы всем и вся - за каждой властью
находится еще одна, и еще, и еще одна. В самом конце находятся
чисто анонимные структуры власти, объективная игра привилегированных
точек зрения.
Впрочем, рассмотрим того же Деда Мороза. Существует две точки
зрения: точка зрения детей - что это настоящий Дед Мороз,
и родителей - что это Дед Мороз фальшивый, а дети принимают
его за "всамделишного". Эта вторая точка зрения,
знающая две противоположные точки зрения, представляет собой
привилегированную точку зрения. Каждая власть обладает двойным
знанием: она знает что-то и знает, как это "что-то"
выглядит в глазах подчиненных ей. И во всех ситуациях власти
схема остается все той же: есть "они" - обладатели
двух точек зрения, и "мы" - видящие лишь поверхность.
И в этих отношениях заключается потенциальное разоблачение
предмета. Если продолжить пример с Дедом Морозом, то возможна
ситуация, в которой какой-нибудь ребенок выступит в детском
саду, разоблачив Деда Мороза и доказав, что тот вообще не
настоящий, а представляет собой заговор взрослых, направленный
на достижение послушания со стороны подчиненных им детей.
(Это было бы стратегией просвещения его "мы".) Вторая
возможная стратегия - ребенок переходит на сторону родителей,
подмигивая им заговорщически и подлизываясь, таким образом,
в сущности, переходя в "они", т.е. в другое "мы".
Как мы видим, привилегированная точка зрения - это не
только состояние в голове, но и некое состояние предметности.
Власть представляется нам не только как состояние умов людей
и отношение между ними, но и как наличие определенных предметов.
Появление вблизи этих предметов людей приводит к тому, что
власть активируется, оживает. И действует здесь не некое предписание,
поступающее от одного человека к другому, но таким образом
происходит овладение самим предметом. Исключительно важно
понять, что привилегированная точка зрения является объективно*
существующей структурой и что ее носителем является предмет.
* Что не тождественно "пространственному",
хотя и такой аспект существует.
Она - наряду со многими другими своими свойствами - является
структурой, связанной с властью, и существует в силу наличия
определенного вида предметности. Различные виды последней
- в известном смысле - выступают как "носители"
власти, составляя ее объективность.
Разумеется, людям это представляется как некая camera obscura
- "власть" представляется им какой-то совокупностью
людей, противостоящих "нам". По сути, это - совокупность
отношений и различных видов предметности, а люди, представляющиеся
нам как наделенные властью над нами, просто обошли предмет
со стороны, нам невидимой. Разумеется, обошли не в буквальном
смысле. (Хотя в некоторых ситуациях можно это воспринимать
и совсем буквально: "они" обошли мавзолей с другой
стороны и стоят на нем. Для нас мавзолей представляет
собой толяко "вид спереди", а они имеют доступ и
к его задней части. И во многих случаях это действительно
для всех видов власти и ее институтов - подумайте о тюрьме,
больнице, банке, школе, церкви…)
С привилегированной точки зрения предмет представляется
и очевидным (для рабов), и произведенным (для хозяев).
А с другой точки зрения он является только очевидным. В этом
контексте я могу сделать два существенных дополнения. Первое
относится к вопросу о том, как выглядела бы абсолютно привилегированная
точка зрения. Чтo представляет собой точка зрения, для которой
все предметы и произведены, и в то же время раскрываются в
своей очевидности для "малых" существ, обитающих
эти произведенные кем-то другим предметы и ходящих вокруг
да около них? Эта абсолютная точка зрения - просто Бог, создатель
всего сущего. Это точка абсолютной власти. Все произведено
им самим, и, разумеется, ему известна их очевидность - то,
каким образом их видят люди. В этом смысле он - абсолютная
власть. Он - истина. Как я уже упоминал, вся Классика** строится
на предположении, что точка зрения Бога - это точка зрения
исключительного ученого, который знает абсолютно все.
** Согласно Мамардашвили.
Нечто весьма сходное мы видим у Гегеля в "Феноменологии
духа", где хозяин есть самосознание раба.
И второе замечание, весьма, по моему мнению, существенное.
Привилегированная точка зрения делит людей на две основные
разновидности: на тех, кто только видит предметы, и на тех,
кто видит, что предметы еще и произведены. Однако будет
иллюзией считать, что здесь идет речь об отношении одного
индивида с другим. Иными словами, индивида, который стоит
по обе стороны предмета - носителя структуры власти, и другого
индивида, который видит этот предмет только "с фасада",
который видит только сам предмет. Это, как вы сами убедитесь,
отношения одной группы людей с другой.
Дед Мороз делит людей на две разновидности: на детей и родителей
(во множественном числе). Это исключительно важная подробность.
Каждая привилегированная точка зрения, каждая структура власти
самим своим появлением актуализирует существование двух групп
людей и соотносит их одну с другой. Долгая история этих групп
людей, этих сообществ приводит к тому, что отношения в социуме
становятся индивидуальными. Индивидуальные общественные отношения
представляют собой поздний продукт. Также иллюзией является
и то, что мы в первую очередь индивиды, а уж затем приобщаемся
к чему-то. Все как раз наоборот. Сначала мы погружены в группу,
в некое сообщество, а история - если рассматривать все это
таким образом - представляет собой наше раз-общение.
В этом смысле, не существует и теоретически быть не может
абсолютно привилегированной точки зрения. В этом и состоит
социальный мир: картины естественности следуют одна за другой,
и отношения, связанные с властью, сводятся к соотношению между
этими картинами. Социальная критика заключается в расслоении
так называемой естественной картины мира. Я говорю "так
называемой", потому что единой естественной картины мира
просто нет.
Не-классическая теория имеет притязания на то, что ее отличает
одна очень важная характеристика. Эта теория не способна и
не пытается обрисовать "подлинную" картину мира.
Однако она в состоянии дать ответ на совсем иной тип вопросов.
Как становится возможным построение стратегии мышления так,
чтобы стало понятным соотношение между так наз. "настоящими
картинами"?
Несколько позднее я покажу вам, почему такой социологии следует
ограничить круг своих притязаний: заниматься "мертвым"
человеком, существом подчиненным власти, человеком- марионеткой*.
* Когда я подойду к ответу на вопрос "Как
возможно новое?"
Пока что я скажу только, что отказ от Классической социологии
представляет собой отказ и от "настоящей" картины
"человека". Впрочем, это несложно понять: "мертвый
человек" не является всего лишь теоретическим конструктом
- он представляет собой совсем обыкновенный продукт власти.
И точно так же, как не существует "настоящей", правильной
власти, то не может быть и "правильного" мертвого
человека. Есть только разные виды марионеток. Но ни одна из
них - не "настоящая".
Мы кажется уже получили в руки теоретическое оружие, которое
позволит нам убить нашего "человечка в голове" и
дать ему наименование понаучнее, как ему, впрочем, и надо.
(Потому что он заслуживает не не-классического названия типа
"человечек", а чтобы ему было дано какое-нибудь
отвратительное и сугубо неудобопроизносимое наукообразное
определение.)
И вот теперь нам уже становится понятно, что "человечек
в голове", он же "неэксплицированное совпадение
сознания и самосознания", является просто неконтролируемой
привилегированной точкой зрения.
Это, кроме всего прочего, означает, что некоторые теории с
"человечком" могут и хорошо работать. Проблема заключается
не в том, что выстраивается и применяется привилегированная
точка зрения. Без нее нельзя. Проблема здесь - в неконтролируемости:
мы не сможем понять, какая часть нашего знания имеет своим
источником мир, а где источником служит устройство нашей же
собственной головы. Где думаем мы, а где Модерность привнесла
свои неявные смыслы, которые мы принимаем за объективность.
|