|
Пловдив, 07.11.1997 г.
Сегодня я хотел бы, чтобы мы рассмотрели противоречие “общение-деятельность”,
о котором мы уже говорили, с несколько иной точки зрения.
Сегодня в центре нашего внимание будет категория кризиса.
Как вы убедитесь, эта категория связана и категорией посредника,
и с проблемой власти. Эти три категории исключительно
важны, они имеют решающее значение для теории, которую я здесь
перед вами излагаю.
Как вы помните, мотивом деятельности является ее предмет.
Такова конечная очевидность, с которой сталкивается человек.
За ней он уже не видит ничего, и именно этот предмет – то,
что движет человеком. Вы помните, как соотносились между собой
действие и деятельность. Это исключительно важно. Деятельность
обусловлена “предметом-мотивом”. Действия являются ее составными
частями, опосредованными целеполаганием. Мотив – не цель,
он намного больше, чем цель. Он фактически разлагается на
составные части до уровня целей, и в этом состоит структура
деятельности. Я (напомню вам пример) открываю пачку сигарет,
вынимаю оттуда сигурету, зажигаю ее, затягиваюсь и т.д. для
того, чтобы курить. Мотивом моего курения является сигарета.
Это то, что движет мною, что требует от меня активности, структурированной
весьма сложным образом, который я уже описал. Если действия
утратят свою цель, то они могут превратиться в операции. При
автоматизации действий происходит “выпадение целей в осадок”,
цели не осознаются и не опосредуют деятельность. Тогда действия
присутствуют в неявном виде - как автоматизм тела, но не сознания.
И в этом смысле мы называем их операциями. Действие
может превратиться в операцию, и так происходит, пока все
протекает без кризисов, и наоборот, снова может стать действием
при появлении какой-либо проблемы. Чтобы напомнить вам об
этом механизме, приведу пример. Каждый из вас помнит, как
трудно ему было, когда он был маленьким, научиться завязывать
шнурки на ботинках. Для ребенка это исключительно сложно,
ему приходится очень долго учиться этому дейстивю. Теперь
же для вас это операция – просто ваше тело делает это за вас
автоматически. Вы можете преспокойно слушать Бетховена и в
то же время завязывать шнурки на ботинках. Для того чтобы
это действие актуализировалось, должен возникнуть какой-то
сбой – например, чтобы шнурки завязались в узел или порвались.
Перейдем к категории кризиса.16
16. В 1986 г. я написал статью, посвященную
этому вопросу. Каждый, кто хочет ознакомиться с ним подробно,
может прочитать эту статью в журнале "Критика и хуманизъм",
№4/1993 и №5/1998, с. 60. [Лекция ІІІ-1]
Снова есть два варианта объяснения: дать вам общую формулировку
и затем представить отдельные подробности; или оттолкнуться
от наблюдения конкретного примера, выступая в роли исследователей.
Лично я предпочитаю второе.
Представим себе протекающую безо всяких там кризисов простейшую
деятельность с одним предметом. Сейчас мы абстрагируемся от
множества сложных случаев, в которых один предмет обусловливает
деятельность многих людей. И для того, чтобы совсем упростить
ситуацию, чтобы ничего не делать с этим предметом, а только
уничтожать его, представим себе какую-нибудь разновидность
потребления. Например, представьте себе, что человек пьет
кофе. С этой целью придется прибегнуть к очень сильной абстракции.
Я отпиваю немного кофе из чашки, отпиваю еще глоток – и больше
ничего в мире, кроме этого, не существует. Если следовать
условию, что существует только один предмет и одна деятельность,
какой кризис может произойти в этой деятельности? Еще одна
оговорка: в данном случае мы придаем категории кризиса ее
простейшее возможное содержание – сбой. (Ясно, что кризис
приводит к какому-то сбою, к прекращению чего-то.) Какой кризис
может произойти?
- Кофе кончился.
Совершенно верно, очевидно, вы очень хорошо абстрагировались.
Потому что могут произойти самые разные виды кризиса: кошка
опрокинула чашку с кофе, мой начальник сказал мне, чтобы я
немедленно прекратил пить кофе и т.д. Но в нашем случае, когда
у нас есть один-единственный предмет, возможен только один
кризис – кофе кончился. Как я решу это кризис?
-Нальете себе еще кофе.
Снова совершенно верно! Потому что и здесь возможна масса
других вариантов, например, я решил, что больше никогда не
буду пить кофе и т.д.
Что произошло с нашим предметом? Мы приступаем к очень важному
моменту. Кофе, который до какого-то времени был просто находящейся
передо мной неподвижной коричневой жидкостью, вдруг получил
очень важное определение. Кофе превратился в кофе,
который налили, в налитый кофе. Это почти что чудо.
Потому что он не было налит – он представлял собой просто
кофе, находящийся в чашке. В этот момент кофе обрел прошлое,
обрел историю. Кстати, таким образом вообще обстоят дела с
любым кризисом. Кризис делает историю видимой, и история
вообще видна из-за кризисов. В том, что дано вам
без кризиса, вы не можете прочесть его историю.
Вернемся же к кофе. О чем вам напоминает эта ситуация? Это
бывший налитый кофе. Вероятно, вы помните одну из категорий
у Гегеля, о которой я говорил вам в самом начале. Что такое
прошедшее бытие? Прошедшее бытие - это сущность. Кофе только
показал свою сущность, даже скорее, обнажил одну из своих
сущностей – он оказался налитым кофе. То, что спровоцировало
выявление его сути, было кризисом. Это, разумеется, довольно
смешной пример, но вы можете перенести эту схему и в другие
сферы, и тогда вы убедитесь, что это механизм мышления всегда
работает. Кризис17 всегда:
а) производит прошлое, придает прошлое вещам;
б) прошедшее есть сущность объектов.
17. Категория "кризис" в некоторых
определениях напоминает гегелевское "противоречие"
в "Науке и логике" - в особенности в "Энциклопедии
философских наук". [Лекция ІІІ-3]
Поэтому, кстати, (говоря в макроизмерении) люди получают
реальную историю только во время социальных катаклизмов, человек
живет своим прошлым только в экстремальных ситуациях и т.д.
Существует одна категория, вероятно, Деян Деянов подробно
расскажет вам о ней – “практическая критика”. Это форма практической
критики. Разумеется, вы не без основания можете возразить,
что человек мог бы на интеллектуальном уровне вычислить, что
кофе налит. Например, до того как отпить последний глоток,
он может задать себе вопрос, что произойдет, если он выпьет
его, и ответить себе, что тогда кофе в чашке больше не будет.
Значит, придется наливать еще кофе. По сути дела, таким образом
вы проходите тот же самый путь, который вы прошли бы в реальности,
за более краткое время. Ваш мысленный контакт не внес бы нового
содержания, а лишь сократил бы сроки кризиса. (Здесь следует
открыть скобку, имеющую значение для понимания категории кризиса:
99 процентов кризисов происходят не на практике, а только
“мысленно”.)
Посмотрим, работает ли далее этот механизм. Значит, мой предмет
размножился, кризис раздвоил его, создав его историю. В кофе,
однако, входит и кофейник, из которого я его наливаю. Они
каким-то образом связаны как кофе-кофейник, кризис расширил
наш мысленный эксперимент. И я наливаю, наливаю, пью, пью…
Ничего другого я не делаю, другой деятельности я не произвожу.
Что же произойдет, когда кофе в кофейнике кончится? По уже
известной процедуре появится другой предмет – история этого
кофейника. Она будет несколько более усложненной – это будет
буфет, в котором находится кофе в зернах, кофемолка, кипяток
и т.д. А что произойдет, если ручка кофейника нагрелась до
такой степени, что я не могу наливать из него кофе? Кризис
введет еще один предмет, не являющийся историей кофе, т.е.
посредника. Поскольку мне не удается соединить кофе с кофейником,
я не могу удержать данный предмет в рамках деятельности, мне
приходится ввести новый предмет. В конкретном случае таким
предметом будет, например, полотенце, которое я возьму, чтобы
налить себе кофе из этого чересчур горячего кофейника. А если
это происходит каждый день? Несомненно, полотенце превратится
в рукавицу. И, более того, мне придется вбить в стенку кухни
еще один гвоздь, чтобы вешать ее на этот гвоздь. Я введу ее
в деятельность, и она уже будет элементом истории деятельности.
Иными словами, кризис является продуктивным*.
* Позднее, однако, эта кухонная рукавица вообще
не будет отличаться от кофейника. Каждый "решенный"
кризис просто становится одним из "естественных"
предметов мира.
Теперь сосредоточьтесь на том, что в качестве мысленного
эксперимента провел французский психолог Анри Пьерон. Представьте
себе, что на Земле остались только, скажем, двухлетние дети,
потому что все остальные по какой-то причине вымерли. Смогут
ли эти дети воспроизвести исчезнувшее поколение? Для них ни
один предмет не будет существовать на Земле, они не будут
знать, чтó это за предметы. Причем не просто не будут
знать в интеллектуальном, ментальном смысле, но они не будут
владеть материальными составляющими цивилизации. Но, как я
вам покажу позднее, это не вопрос знания.
Возвращаюсь снова к главному. Кризис может вызвать посредника,
необходимого для решения кризиса. Более того, таков общий
случай: то, что решает кризис, - это посредник. Если кризис
– минус, то посредник – плюс. Или, говоря еще точнее: то,
что предстает перед нами как кризис, как процесс, в состоянии
покоя предстает перед нами как посредник. Эта мысль трудна
для понимания, но дела обстоят именно так. Посредники суть
кризисы, только в “твердом” состоянии. Они являются полными
противоположностями и в то же время одним и тем же. Почему
они представляют собой противоположности? Потому что посредник
разрешает кризис, отменяет его. В то же время, не существует
ни одного кризиса, который мог бы быть решен без посредника
(если, разумеется, этот кризис вообще можно решить), и не
существует ни одного посредника, который являлся бы таковым,
не имея причиной своего зарождения кризис. Если кризис не
будет разрешен через посредника, то он просто уничтожит то,
что находится в состоянии кризиса. В данном случае это означает
смерть, уничтожение. Есть кризисы, которые нельзя решить при
помощи посредников. Например, к огромнейшему сожалению, в
70-80-летнем возрасте большинство из нас переживает такой
кризис, причем без каких бы то ни было надежд найти посредников.
Значит, решить кризис - означает вызвать к жизни какую-то
посредническую структуру. У Маркса в “Капитале” есть одна
мало известная, но гениальная формулировка. Она гласит, что
кризис является доказательством того, что то, что выглядит
отличающимся от другого, в сущности является тождественным
ему, а то, что выглядит тождественным, по сути представляет
собой различное*.
* Маркс, говоря совсем упрощенно, рассматривает
кризис как распад на фазы. Точнее, принадлежащая Марксу формулировка
находится в томе ІІ "Теорий прибавочной стоимости"
,с. 518и звучит следующим образом: "Совокупный процесс
обращения или совокупный процесс воспроизводства капитала
есть единство его фазы производства и его фазы обращения,
т.е. такой процесс, который проходит через оба указанные процесса
как через свои фазы. В этом состоит получившая дальнейшее
развитие возможность кризиса, или его получившая дальнейшее
развитие абстрактная форма. Поэтому экономисты, отрицающие
кризисы, отстаивают лишь единство этих двух фаз. Если бы эти
фазы были лишь отделены друг от друга, не будучи чем-то единым,
то было бы невозможно насильственное восстановление их единства,
невозможен был бы кризис. Если бы они были лишь едины, не
будучи отделимы друг от друга, то было бы невозможно насильственное
отделение их, чтo опять-таки представляет собой кризис. Кризис
есть насильственное восстановление единства моментов, ставших
самостоятельными, и насильственное превращение в нечто самостоятельное
таких моментов, которые по существу составляют нечто единое."
Это, говоря в самом общем плане, относится ко всем возможным
кризисам. Микрокризис, который мы исследовали, фактически
доказал, что две абсолютно отдельные вещи – кофейник и кофе
(ребенок из мысленного эксперимента Пьерона не поймет, что
они связаны между собой, и для него они не будут связаны)
– оказываются единым целым. Они только выглядят обособленными,
но фактически связаны между собой. Кто вызывает к жизни эту
связь? Кризис в осуществлении деятельности.
Посмотрим, как наш потребитель кофе ведет себя далее. До
какой степени может развертываться кризис? Допустим, что в
буфете кофе тоже кончился. Начинаем следить за историей зерен.
Прошлым бытием этих зерен был магазин. Человек идет в магазин,
где просит отпустить ему кофе в зернах. И в этот момент, если
налицо кризис, т.е. если ему скажут, что кофе нет, он не может
продолжить осуществлять деятельность по обеспечению себя кофе.
Т.е., теоретически-то он, конечно, может, но это уже будет
смехотворно. Например, смехотворно будет предположить, что
он отправится в Коста-Риканскую Республику, чтобы посадить
там для себя кустик кофе, выращивать его, через год собрать
зерна, потом вернуться вплавь…
Тут произошло нечто весьма интересное. Человек не может продолжить
критиковать предмет, он не может идти по линии кризисов и
решать их при помощи все новых и новых посредников - кофейников,
полотенец, буфетов – как это происходило при разрешении кризиса
до сих пор. Почему? Что же такое произошло? Кофе кончился
в кофейнике, но кофе есть в буфете; кончился там, зато есть
в магазине. Почему, однако, после того, как кофе кончился
в магазине, нет следующего звена?
Причина здесь в том, что вместо деятельности налицо общение.
Человек находится в форме, совершенно противоположной деятельности,
он не может удержать рамку своей индивидуальной деятельности
и должен перейти к общению. На месте предмета деятельности
он имеет другого человека, с которым нужно осуществить общение.
Мы подходим к исключительно важному пункту. Общение оказалось
противоположным деятельности не только, как мы подозревали,
по своей структуре, по своему устройству. (Потому что мы показали,
что деятельность имееет предмет, являющийся ее мотивом. У
общения этого нет. Деятельность составлена из четко обозначенных
компонентов – действий, опосредованных целями. В общении этого
нет.)
Социальная ткань состоит из двух совершенно различных сил,
из двух феноменов – называйте их как вам угодно. Одно – это
деятельность, другое – общение. И они прямо противоположны
друг другу: там, где кончается одно, начинается другое. И,
между прочим, как мы несколько погодя увидим, именно по
той причине, что одно кончается, начинается другое.
А теперь давайте вернемся к известным нам кабану или костру,
вокруг которых исполняет ритуальный “танец” некое сообщество
людей, которое, как мы уже сказали, присваивает природный
процесс. На охоте один человек начинает поднимать шум, производя
тем самым ”странное” действие – отпугивая дичь, несмотря на
то, что его мотив - поймать это животное. И это оказывается
рациональным. Почему? Потому что есть еще один человек, который
прячется за валуном и поймает кабана. Если преследование дичи
было бы строго индивидуальным видом деятельности, то вышеописанный
шумящий индивид был бы, во-первых, идиотом, и, во-вторых,
быстренько бы умер с голоду. Что является гарантией того,
что мои действия окажутся в согласии с действиями другого?
Например, мое действие – это бить в там-там, а его действие
– вонзить копье в кабана. Что именно объединяет эти действия
в единое целое? Бесспорно, общение. Вы же представляете себе,
что общая цель не может появиться вне общения. Вне процесса
коммуникации общая деятельность представляет собой “деревянное
железо”. Не представляйте себе общение только как слова; вопрос
в том, что каким-то образом индивидуальные проявления деятельности
соединяются в единое целое. Процесс общения начинается
там, где заканчивается деятельность, и его квинтэссенция
теперь предстает перед нами следующим образом: являясь
самостоятельной силой, этот процесс, кроме всего прочего,
объединяет в единое целое индивидуальные проявления деятельности
людей.
Но тут как тут появляется и уже известный нам человечек в
голове, с которым мы с самого начала пытаемся бороться. (И
продолжим бороться и далее.) Выходит, что деятельность представляет
собой “язык” моего тела, а общение – язык моей “головы”. И
поскольку нас двое, и голов, соответственно, тоже вроде бы
две, то мы доказываем, насколько мы умнее кабана и убиваем
его, беднягу. Раз и навсегда. Обдумайте последствия такого
теоретического хода, при котором общение рассматривается как
противополжность деятельности, причем одно является материальным,
а второе – идеальным. Вы сразу же увидите демиурга в голове
человека, создающего мир всей своей деятельности. Он выдумывает
свое общение, а, следовательно, и свое общество. И вы получите
такие гениальные результаты, как например, “человек одевается,
чтобы ему не было холодно”, “человек женится, чтобы у него
были дети” или “ходит на работу, чтобы зарабатывать деньги”.
Т.е, вы получите глупую и глубоко рационалистическую теорию
и никогда не сможете понять, в каком мире вы живете. Потому
что дело в том, что общение является столь же несамоосознанным
процессом, как и деятельность. Оно обладает структурами, которые
сложились столь же стихийным образом, как и структуры деятельности.
Действительно, оно может быть сознательно регулировано, но
так же сознательно можно регулировать и деятельность.
Как вы помните, в природе мы обнаружили тот тип естественных
процессов, которые присваиваются нами и которые глубинно структурируют
деятельность. В связи с этим мы открыли исключительно важную,
с моей точки зрения, методологическую скобку. Если представить
себе мир без процессов, которые обусловливают нас, без кабанов,
на которых мы охотимся, без костров, горение которых мы поддерживаем,
выходит, что мир мертв, что мы его единственные демиурги и
что люди являются одинокими хозяевами природы. Вы помните
последствия этого: на практике, это все негативные последствия
Модерности. В том-то и заключается Модерность, что природа
рассматривается как абсолютно мортвая и пассивная, как объект
нашего деятельностного волюнтаризма. Мы делаем с ней все,
что решим. Если нам не удается сделать то, что мы решили,
значит, мы просто плохо это делаем. Мы же хотим оставить в
прошлом эту традиционную картину, принесшую человечеству немало
бед. Мы должны себе представить, что деятельность – не хозяин
мира. Наоборот – она один из его элементов. Просто существуют
процессы, которые человечество обслуживает, и это социализированные
процессы. Мы каким-то образом подчиняемся природе.
Теперь выходит, что то же самое мы должны представить себе
по отношению к общению. Общение на первый взгляд представляется
нам устроенным следующим образом: у каждого из нас в голове
сидит какой-то человек (впрочем, на каком языке он думает?).
(Это похоже на теорию Жан-Жака Руссо о возникновении языка.
Он описывает государство, семью и другие институты как общественный
договор и приходит к выводу, что язык также представляет собой
общественный договор. На каком языке кстати заключен этот
договор? Это типичное модернистское безумие, являющееся следствием
модернистской же самоуверенности и самовлюбленности.) Мы должны
представить себе прямо противоположное и попытаться создать
картину, в которой наша деятельность подчиняется процессам,
протекающим в мире, в той же мере, в какой и наше общение
является вторичным по отношению к чему-то, что существует
между нами. Значит, нужно найти самостоятельные единицы, которые,
подобно кабану, бегают сами по себе, не ожидая, пока кто-нибудь
их “заведет ключиком” как механическую игрушку.
В сущности, это, говоря в самом общем плане, вопрос, который
следовало бы ставить в любой социологической теории и которым
мы должны бы, по идее, терзаться. Представляет ли собой общество
совокупность индивидов или оно все же является чем-то бóльшим?
Есть ли в обществе что-либо, что было бы больше, чем составляющие
его индивиды? Можно ли свести человечество к пяти миллиардам
или оно представляет собой что-то еще? Как говорили старые
философы, существует ли общее наряду с частным, или же оно
является просто плодом наших интеллектуальных изысков? Я глубоко
убежден, что общее всегда существует наряду с частным и что
общее не просто растворено в единичном, но существует обособленно*.
* Если только под "существует" мы
не подразумеваем нечто большее"существует в пространстве".
После Декарта эта неправомерная замена стала широко распространенной,
но я не вижу причин, по которым мы должны принимать ее.
Теория, согласно которой в мире существуют только индивиды
и все может быть сведено к ним и к конвенциям, заключенным
между ними, является теорией, предполагающей рациональную
деятельность со стороны этих обособленных индивидов.**
** Идея коммунизма с этой точки зрения является
глубоко модерной. Общество - в конечном итоге - является предметом
рационализации. При этом забывается мотив этой рационализации,
а он глубоко иррационален: забота о малом, о слабом…
И еще одной способностью этой рациональной деятельности является
способность достигать до других индивидов внеязыковым и внеобщественным
образом. Это невозможно, это иллюзия, которая основана
на другой иллюзии – что сознание и самосознание суть одно
и то же.
Представлять себе мир как совокупность субъектов, владеющих
средствами общения, означает представлять себе мир как множество
самосознающих все и вся субъектов. Так может поступить только
Бог, концептуально говоря. Только Бог является тем существом,
для которого сознание и самосознание могут быть тождественны.
Именно поэтому в модерной, просветительской картине мира человек
является Богом. К нему предъявляется именно это требование
– он должен полностью самосознавать все свои действия. Его
наместник – ученый – самосознает половину, а индеец, скажем,
вообще почти ничего не самосознает. Поэтому из индейца делают
Бога следующим образом: ловят его, чистят ему зубы целыми
днями, бьют до одурения и т.д., пока он не станет Богом. Он,
конечно, Богом никогда не становиться, наступает подлинная
трагедия; а индейцев которые отговаривают других от желания
становится Богами, просто расстреливают. Весь моральный пафос
Нового времени обязан своим существованием концептуальному
усилию привести человека, в конечном итоге, в соответствие
с этой глубоко буржуазной доктриной18.
18. Об экспансии Модерности и о цене этой экспансии,
о том, имеем ли мы право навязывать наше благо другим, цивилизовать
их, см. цит. соч. Цветана Тодорова "Завоюването на Америка".
По его мнению, завовевание Америки является одним из крупнейших
случаев геноцида в истории человечества. Критику модерности
с этой точки зрения можно прочесть в докладе об исследовании,
проведенном Институтом критических социальных исследований
в Софии "Археология на демокрацията" [Лекция ІІІ-3]
Сам буржуазный мир устроен так, что все удвоено и все соизмерено,
так как демиургическое сознание-самосознание должно обладать
возможностью доступа ко всему; все пространство истины, дано
ему как на ладони. “Объективным” деляется только то, что находится
внутри пространства – все, находящееся “за пределами” пространства,
вообще не объективно. Картина такой полной соизмеренности
порождена буржуа, для которого весь мир сводится к деятельности
и ее продуктам. Мир является единым и совершенно проходимым
для буржуазной деятельности, соответственно, и для капитала,
и отсюда – для его теоретика. Под теоретиком капитала я имею
в виду тип рациональности, установившийся приблизительно после
Галилея. Впрочем, перефразируйте самого Галилея: капитализм
означает оценку всего того, чему можно дать оценку, и сделать
подлежащими оценке все то, чему оценку дать нельзя. Таковы,
в общем и целом, притязания модерной науки: сама идея математики
как универсального научного языка заключается в этом. Поэтому
именно в этом мире выливаются такие дозы насилия, какие не
лились никогда ранее в истории человечества.19
19. Это прекрасно показано в книге Георгия Фотева
"Социална реалност и въображение. Социологическо изследване
върху Ренесанса". София, 1986. [Лекция ІІІ-3]
Я отклонился от основной темы, но, действительно, большинство
классических теорий общения просто безумны. Они исходят
из предпосылки, что человек общается самосознательно. В мертвом
мире, состоящем из пассивных вещей, живут рациональные существа,
общающиеся между собой. Слово представляет собой что-то вроде
орудия*.
* Язык воспринимается как средство. Т.е., как
орудие, посредством которого осуществляется деятельность.
Коммуникация представляется как один из видов деятельности
человека. Действительно, ужасно нелепо, но теоретически неизбежно
для модерного ученого.
Попытаемся все же разоблачить этот конструкт. Общаться рационально
означает опосредовать каждый акт коммуникации целью. Т.е.,
общаться рационально означает, что мои слова тождественны
моим действиям. Так, действительно, иногда происходит.
Я говорю: “Один билет в Варну, пожалуйста”, и эта фраза представляет
собой действие. Есть ясная цель, и я ее указываю совсем четко.
Вместо того, чтобы вломиться в дверь кассы и начать выдирать
из рук кассирши нужный мне билет, я просто избегаю всего этого,
заменяя его чем-то более кратким и понятным. Это мое действие
опосредовано целью. Если мы примем за истину то, что все мои
слова рациональны, то это означает, что на практике каждое
мое слово опосредовано целью. Как сформулирована эта цель?
Очевидно, посредством слов. Получаем чистейшей воды глупость,
что мы-де опосредовали свои слова словами, а эти слова опосредовали
слова словами и т.н. Гегель называет это дурной бесконечностью.
Кроме того, что это притязание методологически ошибочно, оно
еще отличается и вялой глуповатостью.
Что же тогда представляет собой общение? Альтернативой
здесь является то, что не мы хозяева своих слов, а в обществе
каким-то образом существует что-то, что как будто вытягивает
эти слова из нас. Подобно тому, как мы разжигаем костер,
и он упорядочивает наши действия. Что же это такое, что “вытягивает”
из нас слова, чтó это за скрытые единицы общения? Что
структурирует наше общение, вытягивает его из нас и неявным
образом организует его? Потому что из допущения, что человек
является источником своего общения, что оно вытекает из него
свободно в зависимости от телесных потребностей: например,
он испытывает голод, у тего есть сексуальные потребности и
т.д. – следует очень длинная и скучная социальная теория.
И 90 процентов ренессансовых и пост-ренессансовых теорий мира
устроены именно так. Но какая альтернатива все же есть у нас,
как нам рассматривать мир как дирижера нашего общения? Выходит
что-то вроде того, что есть и другие субъекты общения помимо
людей. И здесь появляется какая-то мысль, которой человек
пугается и стремится убежать от нее. А он должен остаться
при ней, поскольку это рассуждение является совершенно правильным.
Раз мы демиурги нашего общения, то есть кто-то другой, кто
общается, но каким-то неявным способом. Действительно, стóит
додумать эту мысль до конца. Только не подозревайте меня,
что сейчас я начну говорить вам о спиритизме.
Давайте вернемся к тому, о чем я сказал вам в самом начале.
Вы можете посвятить лет двести изучению этой пачки сигарет
и не сможете установить, что она моя. В ней нет ничего вещественного,
что делало бы ее моей. Однако, выходя из аудитории никто из
вас не захватит ее с собой (надеюсь). Заберу ее я. Значит,
она как будто говорит что-то, сообщает каким-то образом, что
она моя. Дело в том, что 99,9 процентов нашего общения
поглощено предметами. Или, как говорит Маркс, предметы
поглотили общественные отношения. И мы действительно столкнулись
с несколькими подобными случаями: уже известный нам пример
с апельсином, который круглый, оранжевый и стóит пять
левов. То, что он стóит пять левов, - вообще не свойство
апельсина, а представляет собой отношения его владельца со
мной. Даже еще сложнее – это отношения между всеми нами одновременно.
Потому что продавец говорит, что апельсин стóит пять
левов, т.е., за какую-то совершенно абсурдную бумажку он готов
расстаться с совсем реальным апельсином, который он держит
в руках. Однако продавец выглядит довольнее меня, хотя я уже
съел апельсин, а у него в руках по-прежнему та же самая бумажка.
Причиной этого являетесь все вы. Свойство апельсина “стоить”
не явлется его природным свойством, а каким-то образом придано
ему всеми нами. Что значит “всеми нами”? То есть, нашими отношениями.
Следовательно, наши отношения стали его свойством.
И вообще, все социальные вещи до единой поглотили огромное
множество социальных отношений. И при каждом своем контакте
с этими вещами человек воспроизводит не только природное отношение
“человек-вещь”, но воспроизводит и все социальные отношения
или часть из них. Так устроено общество – общение не является
свободным потоком знаков, текущим от одного человека к другому,
оно только представляется таким. Оно является чем-то
намного бóльшим. И если нужно обозначить его границы,
то мы придем к следующему выводу: на всех возможных границах
деятельности находятся формы общения, которые превратились
в свойства вещей. Вещи “поглотили” общественные отношения,
и поэтому различные виды деятельности стыкуются таким образом,
и мы без всяких лишних разговоров избегаем столкновений друг
с другом на улицах, без разговоров можем воспроизвести гигантскую
социальную организацию труда. Без какого бы то ни было единого
центра наблюдения и контроля за всем происходящим люди каждый
раз делают одно и то же. По сути, над этой загадкой мы бьемся
с самого начала: как возможно существование порядка в этом
кажущемся хаосе, если нет единого сознания, которое регулировало
бы все. Это возможно, потому что вещи являются носителями
социальных отношений. А мы выступаем в качестве всего
лишь окружающих их лиц, которы присваиваивают эти социальные
отношения. То, что допускает Анри Пьерон, может быть показано
теоретически: дети не смогут присвоить общественные отношения,
“отняв” их у вещей, и по этой причине, если все индивиды старше
двухлетнего возраста исчезнут с лица Земли, эти дети просто
не смогут стать такими, как мы. Они просто не смогут взять
у вещей отношения, существующие между людьми. Отношения между
людьми строятся не ими самими, но даны в вещах, которые у
них есть, и в весьма незначительной степени могут регулироваться
самими людьми. Я здесь не имею в виду отношения собственности
– ни в коем случае. Вся социальность зашифрована в наших вещах,
которые представляют собой клубки социальных отношений, оживающие
каждый раз, когда мы к ним прикасаемся. Это еще один генеральный
ответ на вопрос, как возможно воспроизводство. Воспроизводство,
повторение, сама сущность, человечество – все это зиждется
на том, что вещи являются носителями социальных отношений.
Вещь – не только предмет деятельности, но и субъект общения.
Вернемся к примеру с кофе, который я привел в начале лекции.
Почему в магазине я понял, что человек за прилавком магазина
не стоит между мной и кофе, не является физическим препятствием,
которое я должен устранить, для того чтобы заполучить столь
нужный мне кофе? Чтó превращает его в продавца, заставляя
меня верить ему, что кофе нет и не бросаться, например, в
складское помещение, с тем чтобы убедиться, что он не обманывает
меня? Что делает продавца продавцом? Условно говоря, прилавок.
Точнее, сам магазин. Продавца делает продавцом магазин.
Представьте себе продавца без магазина. Не получается, правда?
Однако обратное возможно. Я привожу этот пример для того,
чтобы показать, что в своем простейшем, даже вульгарном смысле
вещь является носителем социальных отношений. Я, может быть,
ни разу в жизни не видел так называемого продавца, но, несомненно,
у меня с ним простые и ясные отношения, причиной чему является
наличие прилавка.
- Тот факт, что он продавец, не делает ли фактически магазин
магазином? Ведь если некому продавать, магазин превращается
просто в помещение с полками.
Это красивый вопрос и стóит его обсудить. Вы говорите:
“Он продавец”. Бесспорно, какой-то продавец должен быть, но
слово “он” тут вообще ни причем. “Продавец” – это свойство,
проистекающее из существования самогó магазина. Это
предикат, существующий вне какого бы то ни было конкретного
субъекта и независимо от него. Действительно, если не “приклеить”
его к какому-нибудь субъекту, он не сможет стать предикатом.
Но таково свойство любого возможного в мире предиката – предикат
сам по себе существовать не может. Клубника красного цвета
– но краснота сама по себе не может существовать, вы должны
ее к чему-то “приклеить”. Однако продажа как таковая существует
- и это очень важно - вне конкретного человека и независимо
от него. И каждый, кто встал за прилавок, является продавцом,
разве что он специально не приложит дополнительных усилий,
чтобы доказать, что это не так. Например, он может все время
распевать песню, в которой утверждается что-то вроде: “Нет,
не продавец я, не продавец!” Однако люди в этом случае скажут:
“Что за странный продавец”. Произойдет именно это, потому
что он является продавцом в силу самогó того факта,
что он стоит там; само социальное отношение находится там,
и он надевает его на себя. Я сказал, что предикат должен иметь
в качестве своего носителя субъект, и еще легче это можно
понять в связи с отношением. В данном случае это отношение,
поглощенное прилавком, и это отношение при появлении двух
человек по обе стороны этого прилавка воспроизводится между
ними. Вы понимаете, что это отношение задано в форме примерно
следующей структуры:
A – R - B.
А соотносится с В, и если нет А и В,
то отношение является всего лишь латентным.20
20. Здесь я воспользовался символикой современной
математической логики и обозначил отношение буквой R только
для наглядности; человек, профессионально занимающийся математической
логикой, никогда не согласился бы с обозначением овеществленного
отношения, например, прилавка таким образом. Впрочем, он не
согласился бы и с тем, что отношения овеществляются. [Лекция
ІІІ-3]
И в этом смысле наш прилавок (не знаю, почему мне в голову
пришло именно это слово) представляет собой само отношение.
Исключительно важно, чтобы вы это увидели: общее существует
наряду с частным. (Потому что продавец – это общее,
оно является значительно более общим, чем я.) На практике
я могу произнести фразу “Я продавец”, но совершенно бессмысленно
будет сказать: “Продавец есть я”. Общее существует наряду
с частным, однако частное присваивает его, причем делает это
способом, исключительно для нас важным.*
* Отмечу, что в модерной теории отношение обычно
относится к типу "человек-человек". Этот человек
- продавец, потому что я, покупатель, отношусь к нему так.
Он играет роль. Я играю роль. Предметов нет - все является
конвенцией. Ученый чувствует себя либерально-свободным. "Раб"
- это роль, "хозяин" - тоже роль…
Представьте себе общество, в котором вещи не являются такими
носителями. И каждый, каждый раз, когда появляется новый покупатель,
следует производить механизм инициации продавца. Потому что,
если не существует прилавка, т.е., если нет вещи, то как он
может присвоить отношение? Только вещь дает ему это, причем,
обратите внимание, в виде весьма странного статуса. До сих
пор мы разграничивали два вида вещей: самостоятельные вещи
(делающие нас элементами природы) и средства (орудия). Но
прилавок не относится к этим категориям, хотя может и “служить”
какой-то цели.
Приведу еще один пример. Служащий министерства обороны. Это
означает, что этот человек может войти в определенную дверь
определенного здания, куда другие люди войти не могут. Другое
дело, что если я попытаюсь войти в это здание, и сама дверь
“впустит” меня, то у двери стоит человек, который не позволит
мне войти далее в здание. Но это другой, очень сложный вопрос,
на котором мы сосредоточимся позднее. В примере с прилавком
можно допустить, что какой-нибудь очень невоспитанный покупатель
перепрыгивает через прилавок и, не обращая внимания на протесты
продавца, берет то, что ему необходимо. Если социальное отношение
не сработает, т.е. если кризис произойдет не с индивидуальным
отношением, а с коллективной деятельностью, то тогда вступает
в силу множество механизмов, восстанавливающих порядок. Общество
выработало способы преодоления таких кризисов. Это случается
только если не сработает предмет как социальное отношение,
но в общем случае он срабатывает.
Отношение имеет в качестве своего носителя вещь, именно вещь.
Однако выходит, что в ней сочетаются две функции – она является
и вещью, и носителем наших отношений. И сейчас я попрошу
вас записать четыре слова и объяснить их совсем вкратце, исключая
всяческое социологическое сознание. Это слова “знамя”, “монета”,
“пиджак” и “дорога”. Прошу вас дать краткое определение, ответ
на вопрос “Что такое…?” Вам придет в голову нормальное определение,
которое приходит в голову 90 процентам людей:
Знамя – кусок ткани, на котором изображен герб государства
и которое служит для…
Монета - металлический денежный знак, который служит
для…
Пиджак – вид верхней одежды, который используется
в каких-то там случаях…
Дорога – широкая полоса, по которой идут…/ асфальтовая
дорога… /мостовая…
Как видите, со словом “дорога” что-то не выходит, и чуть
погодя я объясню вам почему. Процедура, которую вы произвели
с первыми тремя словами, - это фактически процедура, которую
мы прошли обратным способом как происхождение. Знамя – это
кусок ткани – т.е. вы указываете на вещь как на природную
вещь; затем следует: которая… – и здесь вы указываете
на отношение. Вы обособили материальное содержание и указали
на отношение, носителем которого это состояние является.
Лучше или хуже – не имеет значения, дело в том, что таков
способ объяснения вещи. Почему? Потому что такова ее сущность,
такова двойственность, которой вещь обладает. С одной стороны,
это просто природная вещь, но, с другой стороны, она является
носителем общественных отношений. Поэтому монета является
куском металла, как сказали вы, а затем последовало перечисление
общественных отношений, носителем которых она является.
Фиксируя свое внимание на этой вещи, я поставил ее в условия
кризиса: она не работает, она не может быть использована.
А вообще-то, каждому взрослому человеку совершенно ясно, чтó
представляет собой любой из вышеперечисленных предметов. Но
если вы заставите его остановиться, сделать так, чтобы он
не мог “пройти сквозь предмет”, он сразу же произведет практическую
критику. Он покажет – запомните эти категории - ее материальное
содержание и ее социальную форму. Каждая вещь в
мире обладает материальным содержанием, т.е является природной
вещью, и социальной формой, носителем которой она является.
Обратим внимание на дорогу, с определением которой у вас
очевидно были затруднения.Дорога – это настолько древняя и
сложная форма, что за целых две минуты 20-30 умных людей не
смогли разграничить материальное содержание от социальной
формы. Дорога представляется только как материальное содержание
и как будто не является носителем социальных отоншений. Однако
здесь истина совершенно противоположна тому, что представляется
на первый взгляд: дорога является носителем слишком большого
числа социальных отношений, и обнаружить материальный носитель
весьма сложно. Поэтому вы начали говорить о чисто материальных
носителях дороги – асфальтовом покрытии, булыжниках, из которых
состоит мостовая… Так как вам не удалось вычленить социальные
отношения, вы запутались в стремлении перечислить разновидности
материального содержания.
Между прочим, любая социальная форма есть форма неравенства.
Вещи, которые одинаковы для всех, – вещи не социальные, а
чисто природные. И по этой причине, чтобы понять, является
ли данная вещь носителем социальных отношений, слеудет посмотреть,
делит ли эта вещь людей на две части. Так, например, монета
весьма категорически делит людей на две части, равно как и
пиджак. В примере с дорогой этого не произошло. Несмотря на
это, я беру на себя смелость утверждать, что приблизительно
шести процентам людей воспрещается находиться на больших дорогах.
И если их увидят там, то их тут же хватают и передают соответствующей
власти. Кто эти люди? Это маленькие дети – вы не догадались.
Их ловят и передают родителям, являющимися для них властью.
Я испытываю огромные затруднения, давая все эти объяснения,
и меня все никак не покидает чувство, что в конце концов вы
ничего не поймете. Так или иначе, мы продолжим эту линию анализа
в другой раз – рассматривая категорию артефакта.
Вернемся снова к категориям “общение” и “деятельность”. Вы
помните, как мы описали основное отношение между ними? Какой
категорией мы охарактеризовали механизм “говорить- делать”,
когда один говорит, а другой делает?
-Власть.
В самом общем плане, да. Содержание каждой возможной власти
в том, что слова одного превращаются в действие других, общение
превращается в деятельность. И если правда то, что вещи являются
носителями социальных отношений, то из этого следует весьма
странный вывод. А именно, что 99,9 процентов власти в обществе
сосредоточено в вещах.
Например прилавок “говорит” нам что-то вроде: “Стой только
по эту сторону!” Я покупатель и в этом качестве не захожу
за прилавок. Впрочем, давайте рассмотрим этот же пример подробнее.
Вот прилавок. Появляется ребенок, который еще не вступил в
общественные отношения. Кроме того, совсем естественно, без
наличия людей прилавок не является носителем общественных
отношений – он всего лишь деревянная доска. Ребенок идет к
прилавку и уже начинает обходить его, чтобы взять плитку шоколада.
В эту минуту бабушка ребенка берет его за руку и говорит ему:
"За прилавок заходить нельзя". И так, скажем, происходит
три раза. В четвертый раз ребенок уже не нуждается в бабушкиных
указаниях, сам прилавок для него уже становится естественным
предметом*.
* Это не является каким-то видом "обучения"
ребенка. Или, точнее, не является всего лишь обучением. В
мире ребенка появляется еще один предмет.
Или, по сути дела, выполняет роль власти. Власть бабушки
является родительской властью – впрочем, властью в ее чистейшем
виде. “Говорить-делать” здесь реализуется в самом буквальном
смысле. Важно, однако, другое – живая власть бабушки над
ребенком перенеслась во власть со стороны вещи. Сказать
о прилавке, что он обладает властью, выглядит довольно смешно.
Но когда речь заходит о деньгах, почему-то никто не смеется.
И так обстоят дела со множеством самых разных вещей – в сущности,
самыми важными посредниками в любом обществе.
Сейчас мы обнаружим нечто очень важное. Каждая вещь, поглотившая
социальное отношение, в этом качестве выступает в функции
посредника. Вы увидели, что там, где происходит разрыв
деятельности, возникает посредник, “склеивающий” ее снова;
посредники – это те пункты, где деятельность уже не рвется,
т.е. там, где она из кусочков собирается в целое. Фактически,
общество представляет собой связку между этими посредниками.
И материальное тело цивилизации, все вещи, являются просто
совокупностью более сильных или более слабых посредников со
своим самостоятельным поведением, вокруг которых мы ходим
кругами. Сейчас мы можем снова вернуться к нашему прилавку.
Оказалось, что он работает. Давайте обозначим это термином
“мертвая власть”. Есть и более краткий способ выразить
то же самое : “порядок”.
Я перестану рассказывать вам все это как детективный роман
и перейду к определению. Определение является следующим: то,
что в состоянии процесса, как живое, представляется нам как
власть, в состоянии покоя, как мертвое, представляется нам
как порядок. Порядок – это мертвая власть, власть которая
реально не говорит. Порядок существует там, где вещь “заменяет”
слово. Когда власть не может функционировать полноценно
в обличьи вещей, поглотивших социальные отношения, она оживает.
Мы испытываем на себе миллиарды импульсов власти, они исходят
от любой социальной вещи, к которой мы прикасаемся, в периметр
которой мы попадаем. Там, где вещь не может осуществлять власть
надо мной, появляется то, что я вижу как власть: живой человек.
(Уже упоминавшаяся дверь в здании министерства и человек у
этой двери.) Следовательно, власть – это не группа людей,
которая командует нами, как это представляет себе обыденный
человек. Власть – это сам порядок. А элементарной единицей
порядка является вещь-посредник. Вещи сами танцуют свой гигантский
танец, мы их марионетки, брошенные между ними. (Разумеется,
мы не сводимся только к этому.)
Существует очень важная для нас возможность посмотреть на
ситуацию так, чтобы поставить с ног на голову обыденную привычку.
На первый взгляд, вещи пассивны, они наши покорные слуги,
которыми мы распоряжаемся. По другую сторону находятся какие-то
плохие дяденьки, которые не дают нам делать это. Истина заключается
как раз в противоположном: плохие дяденьки помогают вещам
функционировать. Главное – это то, что вещи работают, и поэтому
существует общество. А там, где этого не происходит, появляются
люди как создатели кризиса вещи, или, говоря более строго,
– кризиса социальных отношений. Когда вещь находится в состоянии
кризиса, появляется живая власть и корректирует эту самую
кризисность. Вы сразу же догадываетесь о возможных примерах:
там, где светофор не может заставить людей идти на зеленый
свет и останавливаться на красный, появляется живой полицейский,
который заставляет их делать это21.
21. См. анализ Н. Элиаса в "Общественият
натиск към самопринуда" во втором томе издания "Относно
процеса на цивилизация", София, "Атика", 2000,
стр. 236 и далее. [Лекция ІІІ-5]
И именно здесь я хочу направить ваше внимание на главную
видимость, существующую в связи с властью, на главную иллюзию,
которую власть создает вокруг себя. Власть выглядит как насилие,
как сила. Большинство людей, которых вы попросите дать определение
власти, определят ее именно так*.
* И во многих языках само слово "власть"
выводится из слов "сила", "мощь". Однако
славяне экзотически ставят ее на границе слова "свобода"
(волость, воля…).
В сущности, как вы увидели, так выглядит не власть, но
ее средства погашения ее же неэффективности.
Там, где власть эффективна, она молчалива и неподвижна –
властвуют сами вещи. Порядок воспроизводится без дальнейших
усилий со стороны каких бы то ни было слов. Живая власть –
не насилие, а, как я уже сказал, механизм “говорить-делать”.
Беспроблемное движение слов сквозь общество. Только там, где
слова сталкиваются с преградами и не могут превратиться в
действие, происходит обращение к дополнительным средствам
власти. И насилие – всего лишь одно из этих средств.
Каковы, однако, возможные преграды перед властью? С какой
преградой может столкнуться слово, чтобы не превратиться
в действие? Например ты ему говоришь: “Встать!”, а он не встает.
Установленный порядок, скажем, таков: учительница входит в
класс, и дети должны встать. Это, с одной стороны, характеристика
учительницы, с другой строны, - порядка в школе и т.д. Школьникам
уже известен этот порядок, они этому обучены. Но вот один
школьник не встает. Один из вариантов, почему он не встал,
это то, что он не заметил учительницу. Учительница оживляет
импульс власти: “Встань!” Школьник явно слышит, но не встает.
Что он, в сущности, делает? Отвечает. Он сказал: “А
вот и не буду!” – вслух или про себя. То, с чем может столкнуться
слово, пронизывая общество, это просто другое слово. Способ,
не позволяющий власти срабатывать, - это когда из слов проистекают
не действия, а другие слова в качестве ответа. Таков основной
сюжет, основной механизм, в котором живет человечество, независимо
от типа общества, в котором происходят эти события. Если схема
“слово-действие” есть схема подчинения, то схема “слово-слово”
представляет собой сопротивление. Каждое слово в качестве
ответа представляет собой неподчинение, однако не в том смысле,
что власть не срабатывает, потому что человек не расслышал
или не понял что-то, а потому что он противостоит тому, что
ему приказывают сделать. И отвечает. Это развивается следующим
образом: он говорит, она говорит, он говорит, она говорит…
Отсюда и выражение: “Будете меня слушаться беспрекословно”,
т.е. не отвечая.
(Надеюсь, сейчас вы уже можете оценить, какое огромное значение
с точки зрения власти приобретает письменность. Когда на камне
что-то написано, он начинает говорить сам. Представьте себе,
если люди никогда ничего написанного не видели и власть всегда
говорила в живой форме, чтó происходит, когда она начинет
говорить в мертвой форме. Камень не просто стоит и обозначает,
что вот здесь – начало Египта, но на нем еще и написано что-то.
Это так называемый сакральный текст. Люди до такой степени
потрясены возможностью того, что что-то может не просто быть
мертвым, но и говорить, что целые религии возникли на основе
подобных вещей – скрижалей, надписей и т.д.)
Это было важным теоретическим дополнением: чтó именно
происходит в сюжете, который мы сейчас распутываем: живая
– мертвая власть. В рамках живой власти возможно сопротивление,
и оно заключается в ответном слове, в ответе. Типичную
классическую форму власти можно наблюдать в древнегреческих
трагедиях, где появляется целый хор, который говорит. Это
усиление – эффект достигается в силу того факта, что говорящих
много. (Рекомендую вам обязательно прочитать одного исключительного
“романтика”, “ренессансового” ученого с неординарным воображением
– Б.Ф. Поршнева.)22
22. Б.Ф. Поршнев. "За началото на човешката
история" ["О начале истории человечества"],
София, 1986, и включенная в это издание его статья "Контрасугестия
и история" ["Контр-суггестия и история"]. [Лекция
ІІІ-5]
Позволю себе еще одно замечание. В принципе, в ипостаси
обыденных людей мы не видим ничего, кроме находящихся в состоянии
кризиса предметов. Только в состоянии кризиса вещи излучают
энергию. В этой комнате находится множество артефактов, которые
регулируют наше поведение. Но не представляйте себе это только
как макрорегуляцию. Например, в любой момент нами воспроизводится
то обстоятельство, что мы ходим на двух ногах, а не на всех
четырех имеющихся в нашем распоряжении конечностях. И другие
подобные обстоятельства – что свет всегда излучается сверху,
что стены находятся под прямым углом по отношению к полу,
а не под острым, что стол приподнят над землей, а не просто
лежит на ней. Все это так не потому, что это естественно –
естественного здесь быть не может: может быть и так, и сяк,
и вообще как угодно. Просто много предметов позаботилось о
том, чтобы я не ползал на четвереньках, выступая перед вами
с лекцией, а чтобы я стоял и ходил на двух ногах – даже моя
одежда устроена именно таким образом. Тысячи предметов выполняют
определенные функции в любой данный момент, и это нами совершенно
не замечается. И снова повторю: обыденное сознание замечает
только то, что впало в состояние кризиса, и исправляет это
состояние. Точно так же, идя по улице, вы не замечаете
людей. Что-то должно произойти, чтобы вы их заметили. Для
того чтобы стать видимым, предмет должен создать кризис в
деятельности или в общении.
Хочу ознакомить вас с еще одной краткой темой. Она, впрочем,
отнюдь не такая уж краткая – это теория посредников, которую
мы с Деяном Деяновым, Кольо Коевым и Лиляной Деяновой разработали
еще в восьмидесятых годах. Но я ознакомлю вас только с ее
“азбукой” (причем с некоторыми неизбежными огрублениями) и
посему буду краток.
До сих пор мы говорили только о вещах, поглотивших социальные
отношения, так, как будто все вещи одинаковы. Однако это не
так. Есть разные виды посредников. Далеко не каждый из них
ведет себя так же, как прилавок. Некоторые ведут себя совершенно
иным образом, и это стало причиной множества событий в истории
человечества. Мы дали простейшее определение посредника –
это объект, который несет в себе отношения и разрешает кризис.
Классический пример обмена товаров у Маркса. Товар обменивается
на товар: товар-товар.
Когда при этом обмене возникают кризисы, в качестве посредника
появляются деньги – чтобы не удлинялась до бесконечности цепочка
обменов (один продает пальто, ему нужны книги, но другой предлагает
ему кур и т.д.) Происходит превращение структуры “товар-товар”
в “товар-деньги-товар”. Это совершенно обычное поведение
посредника, и деньги долгое время и во многих обществах функционировали
именно так и только так. В этом случае деньги не отличались
существенным образом от, скажем, мела, у которого также есть
какая-то посредническая функция.
Общей формулой здесь является: х – м (медиатор, посредник)
– х.
Существуют общественные условия, при которых может получиться
так называемая инверсия опосредования. В частном случае
с деньгами или в более общем случае, с любым посредником.
Он может коренным образом измениться и из промежуточного звена
превратиться в исходное. Тогда движение в рассматриваем нами
случае приобретет следующий вид:
Деньги – товар - деньги’; т.е., м – х - м’.
Деньги превращаются в товар, чтобы затем превратиться в большее
количество денег. Посредник может стать исходным пунктом и
воспроизводить себя за счет каких-то процессов. Разумеется,
для этой цели деньги должны для кого-то стать самоочевидным
мотивом. Как называется человек – автор этого движения? Капиталист.
В карманах большинства из нас есть деньги, но далеко не все
превращают их в товар, чтобы превратить их в большее количество
денег. Однако в качестве капиталиста я произвожу специальные
действия, даю свои деньги в обмен на товар, для того чтобы
в конечном итоге получить больше денег. Это не означает, что
иногда я не буду впадать в первый вид отношений. Каждый капиталист,
даже самый жадный, иногда выступает на рынке в качестве обычного
покупателя. Независимо от этого, основное движение инверсировано,
деньги стали самоцелью. Здесь интерес представляет тот факт,
что сам посредник из опосредующей структуры превратился
в начало движения.
Указанная теория23 празличает три вида посредников
(или посреднических структур).
23. О теории посредников можно прочитать и у
К. Коева в его книге "Метаморфозите на чужденеца",
София, 1985. См. также Д. Деянов. Диалектическая логика и
теоретическая история общественных посредников. В: "Актуальные
проблемы взаимоотношения между формальной и диалектической
логикой", М., 1987; Деянов, Коев, Райчев. От история
на обществените посредници към теория на всекидневието. Доклад
на конференции в Гьолечице, 1986. А какже в: Л. Деянова "Социология
на символните форми", С., 1996, стр. 155. [Лекция ІІІ-6]
(Слово “вид” здесь использовано не в строгом смысле, потому
что эти виды представляют собой и фазы развития по отношению
один к другому.) Так вот, эта теория утверждает, что все посредники
могут рассматриваться как:
а) воспроизводящие качество;
б) приводящие к количественному росту;
в) восстанавливающие меру*.
* Посредники типа "а" воспроизводят
общности. Тип "б" - это посредники, приводящие к
распаду общностей. Посредники типа "в" восстанавливают
общности.
Чтобы легче себе это представить: в тип “а” входит большинство
предметов в мире: наш прилавок, камин в доме. (Это, так сказать,
обычные посредники). В “б” входят “слегка взбесившиеся” посредники
типа денег при капитализме. Но это и “знание” (в науке) и
многое другое. Эти посредники склонны к самоцельному количественному
наращиванию. Третий вид Деянов, Коев и Деянова называют посредниками,
“восстанавливающими меру”: таковы все новые предметы, ранее
не существовавшие и решающие определенный социальный кризис.
Видно невооруженным глазом, что каждый возможный посредник
возникает как тип “в”, а потом становится типом “а”. Некоторые,
очень редко, лишь при наличии особых обстоятельств, превращаются
в тип “б”.
Не буду вдаваться в подробности – у вас будет возможность
больше узнать обо всем этом на лекциях самого Деянова. Я не
мог бы сказать вам больше об этой “азбуке”, не вводя аппарата
силлогистики Маркса, а это лишь привело бы к ненужным отклонениям
от нашей темы. Я хочу отметить только два момента:
Во-первых, как бы ни нарастал данный посредник, он может
лишь вытолкнуть на периферию, но не уничтожить окончательно
или же подчинить себе все остальные посреднические структуры.
Поэтому и его доминирование всегда представляет собой временное
явление.
Во-вторых, посредник, приводящий к количественному наращению,
обладает свойствами привилегированной точки зрения. В движении
“деньги – товар - деньги’ ”, или, в более общем плане, в движении
“м – х - м’ ” точка зрения, которая нам открывается, если
смотреть с позиции первого члена, является весьма специфической.
Только представьте себе это. (Мы абстрагируемся от всего,
за исключением этого движения. Т.е., мы берем обитателя этой
структуры только в этом его качестве – капиталиста, ученого
и т.п.)
Если весь мир представляется только способом “замкнуть” эту
структуру, т.е. превратить деньги в еще большее количество
денег, знание – в еще больший объем знаний и т.д., то тогда,
несомненно, весь мир становится нам понятен, хотя и несколько
специфическим образом. Мы будем знать “истину” (т.е., содержание
движения, абсолютный мотив, так сказать) и в то же время мы
будем видеть каких-то людей, которые что-то там копошатся,
что-то там делают, сами не зная что именно, но зато “питая
иллюзии”.
Как вы видите, условия для существования привилегированной
точки зрения выполнены: налицо двойное знание, хотя и в несколько
специфическом смысле.
Здесь можно коснуться еще одного вопроса, который имеет исключительно
важное значение, однако останется несколько в стороне от темы,
представляющей объект нашего основного интереса. Немало серьезных
мыслителей пытались построить теорию, согласно которой власть
и собственность обладают единой “субстанцией”, представляют
одно и то же с точки зрения своего происхождения, своей функции.
(Здесь социологи похожи на физиков, которые долгое время пытаются
построить картину, в которой тот факт, что течет электрический
ток, и тот факт, что камни падают вниз, оказываются различными
проявлениями одного и того же феномена.)
В описании, которым мы занялись, нам предоставляется еще
одна дополнительная возможность решить этот вопрос.
Категория собственности просто вопиет о том, чтобы ее описали
как универсальную привилегированную точку зрения. Это
почти на поверхности: каждый предмет чьей-то собственности
делит мир на две ясные части и предполагает существование
“двойного знания”. Любой акт собственности представляется
отсылкой к огромному невидимому “оку”, или привилегированной
точке зрения, с которой предмет можно видеть двумя способами.
Кроме всего прочего, существуют и правила, по которым происходит
изменение собственности, т.е. существуют правила смены точек
зрения участников, что представляет собой очевидное проявление
указанной привилегированной точки зрения.
Но того как праздновать свой теоретический триумф, давайте
сначала сделаем две важные оговорки.
Во-первых, слова “собственный” и “мой” полностью и безусловно
понятны, лишь когда речь идет об уничтожении предмета, о его
потреблении. Морковка моя, в том смысле, что я ее съел – здесь,
все ясно. Однако тайна собственности как общественного отношения
касается именно противоположного случая: того, что морковка
является “твоей” или “моей”, лежа себе спокойно в корзинке.
То есть, проблемой является развитая форма и ее невыводимость
из исходной. Более того, проблемой является ее противоположность
исходной форме, потому что становится возможной ситуация “ты
съел мою морковку”.
Второе серьезное затруднение состоит в том, что указанная
универсальная точка зрения характеризуется довольно странным
ограничением, которое действует во всех обществах. А именно:
нет и как будто и быть не может общества, в котором сам возможный
предмет собственности не был бы каким-то образом ограничен.
В каждом обществе все предметы делятся на две категории: те,
которые могут быть собственностью, и те, которые просто не
могут быть ничьей собственностью.
Оба этих затруднения отпадают, если мы приложим усилия, представив
себе что “мое” (т.е. форма, которая для нас сегодня
является естественной) есть производное от “наше” и представляет
собой его очень позднее усложнение.
В таком случае все выглядит следующим образом: формируются
две общности по отношению ко всем предметам. Точка зрения
людей из доминирующей общности – что
все предметы принадлежат им. Точка зрения представителей
доминируемой общности противоположна. (Слово “им”
здесь не должно подводить нас: они не думают о коровах как
о своих, они просто взаимодействуют с этими коровами, как
всегда делали. Новое здесь в том, что другие, илоты, так сказать,
не могут делать этого. Вы видите что так объясняется парадоксальное
“ты ешь мое”.)
В той степени, в которой обе общности начинают создавать
взаимодействие на уровне, более высоком, чем уровень отдельных
общностей (т.е. в степени, в которой они начинают оказываться
одним обществом), появляется серия объектов, не подлежащих
категоризации как чья-либо собственность! (Что представляет
собой и ответ на второе затруднение: в предметном теле социума
возникают целые сегменты, не являющисея ни собственностью,
ни не-собственностью: они просто не делят мир на две общности).
Если сказанное верно, то по своему происхождению собственность
является бывшей властью. Только не “индивида над индивидом”,
а одной общности над другой.
Впрочем, говорят, что так же возникло и государство: как
господство победившего сообщества над побежденным. А если
это так, то история государственности представляет собой историю
формирования объективной точки зрения, с которой эти две общности
уже не противопоставлены одна другой как чуждые друг другу,
но лишь как различные в рамках единого целого (т.е. как классы,
если использовать традиционный термин).
Я заканчиваю эту тему. Последнее теоретическое отклонение
мне было необходимо, скорее, для того, чтобы показать вам
возможности разрабатываемой теории. По моему мнению, эта проблема
все же остается проблемой, потому что сказанное все еще не
описывает достаточно убедительно вопросы дара, дарения.
И все же нам есть чем гордиться: в сущности, собственность
есть власть. Но не потому, что “собственник распоряжается”,
а потому что точка зрения, с которой собственость является
возможной, содержит в себе безграничную власть одного “мы”
(невидимого, но присутствующего) и в то же время – полное
тождество точек зрения всех возможных ”они”.
|