Пловдив, 21.11.1997 г.

Лекция ІV

Невидимые структуры власти

В нашем анализе мы до сих пор шли к ответу на два основных вопроса: как возможно такое устройство социального мира, в котором повторение является правилом, и как возможно то, что это повторение может перестать быть таковым в силу каких-то внутренних причин. Мы ввели запрет на одну основную процедуру, а именно на придание демиургической роли сознанию. Мы не хотим постулировать такое независимое от всяческой социальности сознание, которое, с одной стороны, гарантирует повторяемость, а, с другой стороны, обеспечивает изменчивость.
Теперь я могу  сформулировать эти основные проблемы в другом плане, просто назвав их другим словом, которое обычно используется. Первый вопрос связан с обыденным, а второй – с историей. Все, над чем мы рассуждали до сих пор, можно сформулировать так: как возможно обыденное (т.е. повторяемость происходящего) и каковы его свойства; и как возможно, при условии что мы все погружены в обыденное, существование истории?*

* Как показывает Кольо Коев в своей диссертации, посвященной феноменологической социологии Альфреда Шютца, обыденное не должно мыслиться - как это у Шютца - как "высшая реальность" (в противоположность "крайним полям значений", таким как наука, искусство и пр.); как раз наоборот - с экспансией модерности каждое из этих полей подлежит превращению в нечто обыденное. Впрочем, то же самое следует и из теории посредников.

Как человечество не просто крутится в этом кругу, как белка в колесе, а все же идет куда-то? Пытаясь любой ценой избежать человечка в голове в качестве объяснительной модели, мы обнаружили, что у нас есть возможность дать объяснение, исходя из безумного предположения, что предметы являются некоторым образом живыми. И оказалось, что мы совсем точно нащупали нужное направление, и это смелое предположение оказалось правильным. Предметы живы в том смысле, что они поглотили общественные отношения. Они представляют собой совокупность общественных отношений, и эта совокупность отношений является, как я сказал в прошлый раз, их социальной формой. По отношению к любому общественному предмету вы можете поставить себе задачу разграничить социальную форму, с одной стороны, и материальное, вещественное содержание, с другой. Разумеется, эта социальная форма не является естественной, природной. Она существует только потому, что мы живы. Наша жизнь, наш танец вокруг предметов порождает ее и удерживает ее в предмете. Вы помните, мы предположили, следуя идее Пьерона, что если все люди, за исключением маленьких детей, вымрут, социальные формы погибнут, дети не смогут вступить в эти отношения.
Действительно, отвечая на вопрос: “Что такое царь?”, нужно указать на корону, на трон, на мантию. Но все-таки во все это должен быть помещен и живой человек. Предметы являются носителями социальных отношений, но эти отношения могут воскреснуть только в процессах деятельности  и общения. Они могут быть вызваны к жизни, только когда протекают оба процеса, которые, как я попытался показать вам, противоположны друг другу по своей природе - процессы общения и процессы деятельности. Мы нашли еще один конечный, фундаментальный источник, а именно природные процессы, присваиваемые человечеством, -  все эти костры, кабаны, водопады и т.д. Фактически, они представляют собой конечный источник, который порождает и изменяет социальные структуры. Только источник это непрямой: солнце – то, что заставляет листья этого дерева шевелиться. Оно нагревает землю, что-то происходит с этим теплом, воздух начинает определенным образом перемещаться, и в конечном итоге появляется ветер, который приводит к тому,  что листья на дереве шевелятся. Но конечным источником является солнце, и если оно угаснет, то листья быстро прекратят шевелиться. Таким же образом и конечным источником социальных структур и их динамики являются естественные процессы, которые мы присваиваем и опосредуем. Это альфа и омега, наша жизнь в конечном итоге сводится к тому, что они должны повторяться. В отличие от предмета в состоянии покоя – вот этой ручки, например, – которую я могу передвигать как мне в голову взбредет, и с ней в результате ничего не случится, если общество не будет танцевать определенным образом вокруг костра, то он погаснет. И это применимо к целой серии процессов в природе, которые я называю социализироваными процессами и которые являются конечным источником социальных структур.
Разумеется, это – материалистическое понимание истории*.

* Как в начале Маркс называл то, что позднее Энгельсом было переименовано в "исторический материализм".

Возможны доктрины, радикально отличающиеся от этой, однако у всех них будет один и тот же общий знаменатель: вы должны будете придать духу человека (или какому-нибудь еще духу) творческие функции**.

** Не случайно, подчеркивая не-классичность открытий, сделанных Марксом, Мамардашвили говорит: "Мышление Маркса является первым в истории серьезным мышлением без бога".

Некоторые считают, что при выборе одной из этих двух возможностей приоритетом прежде всего является выбор в пользу определенных ценностей. Предпочтете ли вы рассматривать общество как материалисты, т.е. изгнать сознание и объяснять все без него, а само сознание станет всего лишь поздним определением того, чтo вы будете объяснять? Или же, наоборот, вы захотите, чтобы движущей силой общества был дух? Возможно, что при объяснении мира вы постулируете дух человека или какого-нибудь высшего существа, которое таким же образом последовательно нарисует такую же картину. Эти два типа доктрин пронизывают историю человечества с самого ее начала: едва ли можно утверждать, что одна “правильнее”, чем другая*.

* Поскольку обе они важны для людей; люди любят строить их.

Их можно упрекнуть лишь с внутренней точки зрения в их возможной нелогичности. Следовательно, мы не оппонируем этому второму виду концепций, а просто в данном случае не интересуемся им. Востребованное однажды, материалистическое объяснение заставит нас войти в дебри множества интеллектуальных затруднений. Причина этого в том, что ежедневно, ежесекундно возникает видимость того, что это дух производит общество.
Сказанное до сих пор представляло собой всего лишь совсем беглое обобщение предыдущих лекций – просто для того, чтобы мы могли припомнить самое важное из них. Сегодня мы попытаемся продвинуться дальше по нашему пути.

1.
[Машина]

Первый отрезок приведет нас к решению проблемы того, как предметы порождают социальные структуры. Я был удивлен, что вы не задали мне  одного логичного вопроса, пока мы говорили, в самом общем плане о присвоении природных процессов. Костер горит, и вблизи него должна существовать структура действий, поддерживающих его горение. Как вы помните, действие является элементарной единицей деятельности человека, и, горя, костер “задает” тем самым серию последовательных действий. Состоящую, допустим, из одиннадцати таких действий: наколоть дрова, бросить в костер полено и т.д. И тем самим он задал структуру в ее основе, предопределил способ совершения этих действий – одним человеком, двумя, группой людей и т.д. Так или иначе, социальная структура, матрица того, что будет делать общество, проистекает из природы. И это применимо ко всем социализированным процессам: к кабану, которого нужно поймать, к дикой лошади, которую нужно одомашнить,  и т.п.
Я думал, что вы сразу же догадаетесь и спросите об одном виде процессов, которые не присвоены, не взяты у природы, но введены в нее.²⁴

24. См. исключительно важную теорию деятельности Ханны Аренд в "Human Condition" (перевод на болгарский язык -"Човешката ситуация" в сборнике "Критика и хуманизъм", 1997), где проводится разграничение между трудом, производством и действием, т.е., тремя фундаментальными типами деятельности человека, тремя основными категориями ситуации человека, его vita activa. См. также ее критику понимания труда Марксом как того, что "труд есть вечное природное условие человеческой жизни, следовательно, он не зависит от какой бы то ни было общественной формы этой жизни" (впрочем, хочу напомнить вам тот мало известный факт, что книга Аренд основана на ее курсе лекций о Марксе). [Лекция ІV-1]

Таковы все машины. Говоря в самом общем плане, все машины, которые мы производим, представляют собой противополжность того, что происходило с человеком в до-машинный период. В тот период человечество присваивало природные процессы и только опосредовало их в свою пользу, поддерживая их. Естественно, в каких-то пределах. Землетрясение, например, даже до сих пор не является обобществленным процессом. Если сейчас под нашими ногами земля начнет ходить ходуном, то единственное, что мы сможем сделать, это каким-то образом попытаться спастись. Но мы еще не владеем способами, которые могли бы превратить этот процесс в полезный, приемлемый или поддающийся контролю. Когда-нибудь, когда развитие техники достигнет своих очередных вершин, может быть, даже будет такое шоу - “Землетрясение в Неваде”, вход – 200 долларов. Что будет сделано тогда? Просто людям удастся опосредовать, т.е. социализировать процесс, присвоить его и использовать его в соответствии с характером своей нации.
Сосредоточимся теперь на машине. Поскольку этот тип предметов играет ключевую роль в истории человечества, над ним стoит порассуждать. На первый взгляд, машина представляет собой что-то вроде социализированного процесса наоборот. Что-то вроде процесса, симулированного нами так, как будто он является природным. Прежде всего, весьма сложно определить, чтo представляет собой машина. В “Капитале” у Маркса есть исключительно интересное рассуждение на эту тему*.

* Глава ХІІ-ХІІІ (т.23 Собрания сочинений).

Рассуждение посвящено дискусии, развернувшейся в то время между представителями точных наук.
(Наука того времени вообще считала своей главной задачей точное определение предметов и явлений. Это задача до такой степени скучна и утомительна, что если вы откроете одну из немецких энциклопедий ХІХ века, то вы увидите, что там карта Америки описана словами. Это описание занимает страниц 15-16, так что, следуя именно этому идиотскому тексту, вы сможете нарисовать чуть ли не самую что ни на есть настоящую физическую карту Америки. Однако это воспринималось как подлинная наука, в отличие от каких-то там несерьезных картинок. Подлинно научным и педантичным считалось лишь то, что является плодом титанических усилий; удовольствие же – греховно.)
Вернемся к обеим современным Марксу теориям, пытающимся дать определение машине. Они весьма элементарны и понятны. Первая пытается показать, что машина представляет собой сложный агрегат. Например, что-то вроде рычага, только таких рычагов много и расположены они каким-то определенным образом. Проще говоря, между отверткой и машиной качественного различия нет. Механизм, к которому добавлен еще один механизм, еще один и т.д. Получаются абсурды, потому что выходит, что любое устройство, сделанное человеком, - машина. Пуговица, согласно этому определению, - тоже машина, потому что в конце концов это круглый предмет, с двумя специально проделанными отверстиями для проведения через них нитки и т.д. Данное определение оказывается чересчур широким и умирает в самом себе, потому что объясняет все. Вторая линия, по которой идут попытки рассуждения, заключается в том, что машина замещает усилия человека. Машина – это то, что вместо силы человека использует силы природы. Согласно этому допущению, выходит, что вол, тянущий за собой плуг, - тоже машина и что машины вообще существовали всегда. Проблема в том, что в обоих случаях попытки связаны с поисками опроделения мошины на ее стороне.
(Вы всегда будете сильнее любого вашего оппонента в социологии, например, когда вы рассматриваете предметы, – сразу же вспомните о социальных структурах. А когда что-то по отношеню к социальным структурам забуксует, вы сразу же перейдете к предметам. Когда что-нибудь не поддается пониманию, обращайтесь к его зеркальному отражению – т.е. к тому, что его сделало, к его противоположности.)
В данном случае, как бы пристально мы ни всматривались в машину, мы не увидим ее отличительных черт, ее специфики. Мы не увидим того, что делает ее такой, какая она есть. Потому что не хватает того, что Маркс назвал “историческим элементом”. Мы не понимаем ее, потому что не рассматриваем ее как социальную структуру. Именно поэтому Маркс пытается создать теорию машины. Ее можно свести к одному предложению, и определение здесь следующее: машина есть бывшая мануфактура. Маркс является последователем Гегеля, а, как вы помните, в терминологии гегельянства “бывшее” означает “сущностное”. Прошедшее  бытие есть сущность. Говоря, что машина есть бывшая мануфактура, он говорит, что по своей сущности машина есть мануфактура. Т.е. социальная структура, снятая в предмете.
Эта теория очень изящна и приводит к исключительно интересным результатам. Потому что, когда появляются первые машины, первые введенные в предметы специфические социальные структуры, они взрывают мир изнутри. Причина в том, что происходит размножение социальных структур. Любая еще одна воспроизведенная машина, любое производство машины, любой импорт такой машины в другую страну приводит к изменению этой страны. Но не потому, что машина представляет собой очередную отвертку, намного более изощренную по сравнению с предыдущей моделью, и не потому, что она представляет собой молот, сильнее всех предыдущих, а потому что она несет в себе социальную структуру, которая извергается из нее наружу и трансформирует ткань общества*.

* Латур предлагает анализ, близкий к этому по поводу Пастеризации во Франции.

Как это происходит? Теоретически мы уже находимся на подступах к этому следствию, мы должны уже видеть его детали. Увидеть их нетрудно. Например, я работаю, использую не-машину, я собираю эту зажигалку в своей собственной “зажигалкоделательной” мастерской. В моем распоряжении отдельные части – одну нужно выковать из железа, другую – выстругать из черного дерева, третью – каким-то еще образом обработать. Значит, беру я первый кусочек, соединяю его со вторым, прибавляю третий и так далее. Наконец, зажигалка готова. Это скучное описание мне было нужно по одной-единственной причине. Что здесь субъект и в чем здесь целое? Я полностью понимаю смысл своего действия – закрутить гайку номер четыре – в силу того факта, что мой труд обозрим: я решил, что в конечном итоге я произведу зажигалку. Она является моим мотивом, и этот мотив я разбил на отдельные цели. Если мы работаем вдвоем с подмастерьем, он понимает, что я являюсь руководителем процесса, и ясно видит, что я предоставил ему выполнение какой-то одной конкретной операции. И, скажем, что я накажу его каким-то образом, если он произведет эту операцию плохо. Он полностью понимает смысл своего труда – труд понятен и конкретен. Наше разделение труда совершенно прозрачно с технологический точки зрения. На месте этого подмастерья появится и третий участник, и седьмой, мануфактура может быть очень большой, но субъектом производства все еще являются люди.
Как только вы включаете в этот процесс машину, вы получаете полную противоположность только что описанной картины. Если вы внедрите в процесс производства машину, которая сама производит эти три отдельные части, а к ней приставите человека, который производит только одно, строго определенное движение, связанное с работой машины, то происходит радикальное и очень важное изменение. Человек, который производит какие-то действия в связи с деятельностью машины, уже перестает быть субъектом своего труда. Субъектом труда становится машина, которая “знает” целое и гарантирует его создание; она собирает части в единое целое и будет “понимать” зажигалку как конечный результат. Человек, приставленный к ней, только помогает ей. И он уже не ремесленник, а рабочий. И труд его не конкретен, а абстрактен*.

* Тоффлер в своей книге "Третья волна" говорит, что три основных предмета скрытой учебной программы в школах "второй волны" (т.е., в модерных школах) - это точность, послушание и монотонно повторяющийся труд.

Он осуществляет труд вообще, и по этой причине становится человеком вообще. В до-машинном обществе человека даже обозначали в соответствии с его трудом, он сам описывал себя посредством своего труда. Даже его фамилия иногда происходила из характера его труда – в руском языке такими примерами могут быть фамилии Кузнецов, Пекарев, Портнов и т.д. Труд был одним из важнейших определений личности человека. И наоборот – в послемашинных обществах труд из важнейшей, центральной для жизни индивида деятельности превращается в деятельность абстрактную, непонятную. Рабочий может всю жизнь дергать один и тот же рычаг, так и не поняв, что же в конечном итоге является крайним продуктом. Впрочем, таков и общий случай – обычно рабочий имеет самое беглое представление о производимом им продукте.
Кто произвел это абстрактно работающее существо? И в конечном итоге – существо частичное? Кто поставил его в совершенно иные структурные отношения по сравнению с мастером, например? Мастер уже не требует от рабочего, чтобы тот шлифовал продукт на совесть, не приводит как аргумент неудовлетворительное качество конечного продукта. От рабочего требуется, чтобы он приходил в точно определенное время и затем махал со скоростью сорок махов в минуту или же нажимал, тянул и т.д. в зависимости от конкретной машины. Самое важное здесь в том, что субъектность перевернута. Социальная структура воспроизвела себя в двух отношениях. Во-первых, она стала самоценно-самоцельной. Во-вторых, она превратила конкретного индивида в абстрактного индивида. Родился абстрактный труд, труд вообще. А когда порождается труд вообще, порождается и масса всего прочего. Например, образование вообще. Никто из вас не может дать ясный ответ, почему он учится. Ребенок тоже. Он учится, чтобы выучить азбуку. Раньше такого никогда не было – учеба строилась на совершенно ином принципе. Сейчас однако, школа производит людей, которые трудятся абстрактно*.

* Тоффлер в своей книге "Третья волна" говорит, что три основных предмета скрытой учебной программы в школах "второй волны" (т.е., в модерных школах) - это точность, послушание и монотонно повторяющийся труд.

Можно взять и здравоохранение – там ситуация совершенно такая же. Человек становится абстрактно больным. В модерном обществе медицина перестает лечить конкретного человека – вместо этого лечат болезнь. Т.е. лечат не меня, а мою больную ногу, придатком которой я являюсь. С появлением абстрактного труда появляются и абстрактная медицина, образование, музыка… (Говоря об этом, я отнюдь не имею в виду абстракционизм как направление, а производство музыки неизвестно для кого, без адреса.) Человек оказывается разобранным на части, как и вся его жизнь, впрочем. И что здесь является первопричиной? Машина, которая извергает из себя социальные структуры этого рода.
Я говорю более чем огрубленно – просто чтобы вы могли увидеть логику процесса. Вещь – в данном случае вещь весьма специфического типа – вбирает в себя социальную структуру (мануфактуру). Сама машина начинает извергать из себя социальные структуры, что приводит к глубоким, даже глубочайшим социальным последствиям. Потому что постепенно приводит в соответствие с собой все сферы жизни человека, разбирает самого человека на отдельные части. И за 200-300 лет мир изменяется коренным образом. Таков вторичный эффект этого первого организма – машины, которая является одной из первопричин всего этого. (Я говорю “одной из”, потому что происшедшее невозможно понять без одновременного анализа и “взорвавшегося” посредника “деньги”.)

***

Сейчас я открою методологическую скобку, которая, надеюсь, покажется вам интересной.
После того, как Маркс создал свою теорию машины, все выглядит так, будто бы его теория является продолжением обеих предыдущих теорий. Что-то вроде картинки, на которой Маркс поднимается по лесенке, в которой предыдущие две теории служат ступеньками. Он просто добавляет третью ступеньку. После него, вероятно, появится еще кто-нибудь, кто добавит четвертую и т.д. ступеньки.
Таким образом, история науки представляется нам поступательным развитием. Мы так и говорим: “история воззрений на машины”, “история вопроса о чем-то таком-эдаком” и т.д.
Мы видим, однако, что процесс познания развивается отнюдь не так (так сказать, “эволюционно”), а совсем иначе (как “серия катастроф”, условно говоря).
Конкретнее, точно так же, как родитель вводит в комнату Деда Мороза и тем самым уже производит привилегированную точку зрения, так и научная революция, по всей вероятности, сводится к введению нового предмета (теоретического предмета), являющегося объективным носителем привилегированной точки зрения. (А эта точка – наоборот – является условием возможности научной революции.)
Вы понимаете? Сколь бы пристально ни вглядывался Маркс (да и его читатель) в, скажем, “механическую теорию” машин, он не обнаружил бы ничего (за исключением, скажем, некоей внутренней непоследовательности). Эта теория становится нам “понятной”, мы ее “снимаем”, как сказал бы Гегель, совсем иным образом. Мы (в данном случае следуя за Марксом, естественно) начинаем критически понимать данную теорию только потому, что нами сконструирован новый, ранее не существовавший теоретический предмет – носитель нашей привилегированной точки зрения. Мы как будто ввели в комнату Деда Мороза. И точно так же, как родители, мы начинаем видеть, чтo думают дети: здесь мы начинаем понимать.
Что касается самого Маркса, то лично я не сомневаюсь, что привилегированная точка зрения, позволившая создать марксизм, - это точка зрения коммунизма. Именно наличие этого теоретического предмета обеспечивает возможность марксизма как критики. (Критика политический экономии, материалистическое понимание истории как критики существующих идеологий и т.д., и т.д.)
Соответственно: сила марксизма “равняется” силе этого предмета. В тот момент, когда “коммунизм” (как теоретический конструкт) исчерпывает себя (т.е. прекращает производить новое критическое содержание), именно в этот момент марксизм становится непродуктивным (что мы и наблюдаем во второй половине ХХ века).
Но речь здесь не о марксизме. Выходит, что существует нечто, имеющее гораздо более общий характер: сама возможность критической теории оказывается связанной не с какой-то разновидностью пристального рассматривания статус-кво и теории о нем, а с созданием, выдумыванием нового теоретического предмета. Последний выступает в качестве предварительного условия возможности обитать привилегированную точку зрения, а, следовательно, и строить критическую теорию (и в какой-то мере к этому, может быть, и сводится развитие науки; но не постепенно, а отдельными скачками.)
Если сказанное до сих пор истинно, то выходит, что научные революции не представляют собой всего лишь появление конкурирующей парадигмы, но являются введением какого-то вида теоретической предметности, которая обеспечивает возможность появления новой парадигмы.*

* Здесь я позволю себе удовольствие заявить, что от древнегреческого "апейрона" до "эфира" физиков ХІХ века научные революции в основе своей характеризуются именно наличием подобного механизма. Спрашивается, однако, откуда ученый-революционер, реформатор науки берет этот новый предмет, являющийся носителем привилегированной точки зрения? Ответ: из потустороннего. Но до того как читатель в возмущении поспешит закрыть эту книгу, я попросил бы его прочитать и пятую и шестую лекции, находящиеся в этой же книге.

И не то, чтобы они уничтожали предыдующую, а скорее, они делают ее частично истинной, ограниченной – фактически указывая, что точка зрения, сделавшая возможной ту, прежнюю парадигму, привела не к очевидным, но лишь к ограниченно верным результатам. Вы чувствуете, что это может означать? Это может означать, что в основе процесса познания мы обнаруживаем функции и структуры, по самой своей сущности тесно связанные с властью. Гротесково говоря: выходит, что гносеология является подразделом какого-то общего теоретического описания власти!**

** Что - хотя и по совсем другому поводу - как намек можно найти и у Фуко.

И то, что потом мы обнаруживаем как позитивную историю науки, представляет собой всего лишь результат действия этих привилегированных точек зрения, но без самих этих точек зрения! (Они отмирают, забываются как ненужные уже строительные леса, отпадают.)

***

Вернемся же к нашей машине, которая невидимым образом поглотила важную социальную структуру. В рамках данного определения можно ли считать  машиной компьютер? Вы можете сказать, что компьютер – это бывшая мануфактура? Компьютер – это бывшая “бухгалтерия”, бывший социальный институт. Он не является машиной, потому что не обладает основным свойством машины – извергать из себя абстрактный труд. Это устройство совершенно иного типа, оно производит порядок, оно упорядочивает. И оно преобразует коренным образом историю человечества. Машина уничтожила старый мир и родила модерный. Компьютер уничтожит этот мир и родит новый, Бог знает какой. Это предмет, связанный с властью, он в состоянии производить координацию и управление, а также множиться сам по себе. И он будет формировать всемирный квази-порядок – таково основное последствие создания компьютера – без субъекта, стоящего за ним. Он сам будет гарантировать функционирование потоков власти без участия какого бы то ни было живого субъекта. Подумайте о возможных последствиях развития компьютера с этой точки зрения – о том, какие социальные структуры он разрушит. Точно так же, как машина превратила нас в абстрактно трудящихся, в результате чего множество областей (образование, медицина и др.) тоже превратились в абстрактные, и изменила все и вся. Компьютер приведет примерно к тому же. Первые очевидные последствия – он уничтожит государства, устранит национальную идентичность… Мне интересно, что он сделает с институтом семьи – по правде говоря, не знаю. Может быть, выровняет возрастные группы и принадлежность к женскому или мужскому полу, может быть, даже “создаст” третий пол.
Главный взрыв, заложенный в существовании компьютера, вообще не лежит на линии очевидного. Очевидно, что компьютеры в исключителной мере усиливают то, что уже существует (связь становится более совершенной, машины работают лучше и т.д.). Столь же очевидно, что из компьютера проистекают и новые явления – Интернет, например.
Но главное изменение лежит в совсем другой плоскости. Точно так же, как машина выглядит как просто несколько более производительная мануфактура, но, в сущности, изменяет мир посредством совсем другого признака – посредством появления абстрактного труда, так и компьютер создает глобальный квази-порядок, и поэтому возникает уникальная, не имеющая прецедентов возможность появления центров власти в самых произвольных пунктах. В недалеком будущем мы будем жить в мире, в котором общности людей будут возникать совсем новым, доселе неизвестным образом. Тогда не только порядок (язык, религия, обычаи), но и место (страна, класс…) перестанут быть ограничением для формирования групп людей. Иными словами, в обществе компьютеров возникнут принципиально новые социальные структуры. Принципиально новым образом будет присваиваться социальная субъектность.
Разумеется, сказанное до сих пор является всего лишь попыткой представить себе компьютер как не-машину. Но как средневековый человек затруднился бы представить себе машинное общество (и в его глазах автомобиль был бы всего лишь более совершенной телегой, что не то чтобы “неправильно”, но не выявляет главного – появления абстрактного труда), точно так же и мы, оставаясь в рамках своих представлений, своего воображения, неизбежно думаем о будущем как о расширенном настоящем. Не в соответствии с его, будущего, мерой.
Существует ли альтернатива? Или же мы обречены? Нет, мы не обречены, потому что существует теория. Мы должны внимательно прислушиваться к выводам теории и лишь затем пытаться представить себе, что означал бы подобный мир, подобная картина.
Компьютер не является машиной, потому что его сущность тесно связана с властью, и там, где он появляется, он “размножает” структуры власти. (То же самое мы наблюдали и в случае с машинами: они производят абстрактный труд и абстрактных индивидов в перифериях, которые “подцепили эту заразу”).

Следовательно, мы имеем что-то вроде “абстрактной власти”. Власти вообще, до появления какого бы то ни было деятельностного содержания.
(Если вам не удается себе это представить, воспользуйтесь примером древнеримского легиона, который завоевывает очередную провинцию и силой устанавливает там римскую юридическую систему – независимо от того, какой в этой провинции этнос, независимо вообще от чего бы то ни было.)
Теория говорит о двух основных последствиях, которые можно ожидать в результате появления компьютера. Это, во-первых, появление огромных и универсальных структур власти, способных расширять свой периметр без ограничения в объеме и почти без ограничения во времени. С нашей, сегодняшней точки зрения это могущественные социальные технологии. Мышление же в соответствии с мерой самого этого будущего общества (теоретически) звучит следующим образом: процессы воспроизводства будут существовать, если и только если они будут глобализованы, включены в гигантского масштаба игры власти.
Не-глобализованное в таком мире в определенном смысле не существует. (Говоря в манере Гегеля, оно недействително.) Потому что автоматически будет воспроизводиться только то, что глобализовано, то, что подчинено возникающей гигантской абстрактной “ничьей” власти. Все остальное будет оказываться случайным, несущественным, пренебрежимым и уничтожимым. Все неглобализованное не будет иметь системных гарантий своего выживания. (Это не означает, что оно не выживет, но оно будет требовать особых субъектных усилий для своего выживания. Оно будет существовать “силой”, только потому что кто-то хочет, чтобы оно существовало, и только до тех пор, пока кто-то хочет, чтобы оно существовало, и сохраняет его.)
Во-вторых, на стороне индивида, такой новый мир предстал бы полной подчиненностью этого индивида контролю, в силу  того очевидного обстоятельста, что в таком мире не было бы участия индивида в отдельных видах порядка. Глобализованное объединит не только различные виды власти над человеком - оно необратимым образом объединит и существующие до сих пор отдельно друг от друга  миры, в которые погружен человек.
Другое теоретическое следствие, в котором я почти уверен, -это то, что в таком мире основные разломы, основные противоречия будут располагаться по линии оппозиции “интеграция-маргинализация”. Говоря более прямо: субъективность будет присваиваться силой (т.е.,  человек сможет восставать против власти, говоря нашими сегодняшними понятиями) только посредством коллективной маргинализации. (Что в нашем сегодняшнем мире звучит как "деревянное железо”, но теория утверждает именно это.)
Из этого также следует, что исчезнет одна из исключительно важных характеристик Модерности. А именно то, что политическая борьба и политическая революция являются главными формами противостояния человека власти и собственности. Так что мы можем подозревать появление мира, который создаст разные формы не-политической борьбы.
И последнее: если вы серьезно задумаетесь над возникающей теоретической картиной, то вы увидите, что деньги утратят многие из своих нынешних свойств и приобретут новые.
Моего воображения, по меньшей мере сейчас, не хватает для того, чтобы представить себе такой мир более конкретно.

***

Значит, мы уже рассмотрели проблему того, как предмет является носителем отношений на нескольких уровнях. Во-первых, в хорошо уже известном вам примере с апельсином, который круглый, оранжевого цвета и стoит столько-то, мы увидели, что обыденное сознание не разграничивает природные и социальные свойства. Во-вторых, мы увидели, что предметы являются носителями социальных структур, социальных отношений. Вы помните, как мы разбирали на части предметы: знамя, монету, пиджак, дорогу. Мы вынимали из них социальные отношения, социальные формы, и оставалось материальное содержание.*

* В котором также "спрессованы" социальные отношения, только бывшие, уже невидимые. Апельсин выглядит "природно" оранжевым. Но сколько цветов различается в конкретном обществе - вопрос языка, а не "спектра".

Мы также увидели, что историческое движение любого рода совершается не благодаря людям, а благодаря самостоятельно действующим структурам. На первый взгляд, история, изменения всегда ведут к чему-нибудь более совершенному. Само историческое действие, однако, - это всегда кровь, всегда блудство, всегда насилие, всегда какое-то разрушение. Именно потому, что люди только идут за кризисностью самостоятельно действующих социальных структур. Поэтому-то и так страшны революции. Они стихийны – но не в том смысле, что вдруг много людей отправляется куда-то, ведя себя при этом невоспитанно и агрессивно. Я говорю о “стихийности” в том смысле, что начинают сами по себе действовать анонимные социальные формы, сметающие на своем пути, все, что им попадется. А там им не может попасться ничего, кроме нас с вами, и они всегда нас давят по дороге. Поэтому очень важно овладеть этой стихийностью, и это вполне возможно.
Теперь я хотел бы показать вам полный анализ предмета, поглотившего множество социальных отношений. Я сделаю это на примере прекрасно известного всем нам предмета – школьного дневника. Вы все хорошо его помните. Это очень ценный, по-моему, вид анализа, и называется он анализом артефакта.*

* Для большей точности и краткости, текст, начиная отсюда и кончая п. 8, взят из моей статьи написанной 1985ом году.

2.
[Анализ артефакта. На примере артефакта “школьный дневник”]

Предлагаемый ниже метод исследования мог бы называться анализом артефакта, или, строже говоря, статическим анализом артефакта (в отличие от генетического). Артефактами я называю социальные предметы как неявное для обыденного сознания единство социальной формы и материального содержания* (например, знамя, корона, деньги, военная форма и т.д.)

* Это не определение "артефакта", а всего лишь предварительное пояснение (подробнее этот вопрос рассматривается в конце статьи).

В основе указанного метода лежит процедура, которую я назвал бы искусственным слово “про-смеяние”. (Причиной этой вольности является то, что ежедневным эквивалентом этой процедуры является о-смеяние.)
Про-смеяние представляет собой прежде всего конструирование особой, “странной” точки зрения на артефакт. Точка зрения, с которой он представляется нам чем-то у-двоенным или раз-двоенным: с одной стороны, как материальное содержание, а с другой, как социальная форма, как мертвая вещь и отношение, “переплавленное” в этой вещи.
(Именно это раздвоение “духа” и “тела” ведет к переживанию, близкому к смеховому, так как производит объект любого возможного смеха – абсурд. Отделение “духа” от “тела” есть доведение предмета до состояния кризиса, его трансформация до степени абсурда.)
Как, следовательно, посмотреть на артефакт так, чтобы он показался нам абсурдным, парадоксальным, бессмысленным?
Чтобы ответить на подобный вопрос, следует задуматься: а почему он может предстать перед нами именно в таком виде? И если может, то почему он не выглядит таким образом в обыденной жизни? Нет ли некой процедуры или чего-нибудь подобного, что “в нормальных условиях” прикрывало бы подобную абсурдность?
Что, в сущности, позволяет нам судить о том, что дух находится в теле? О том, что социальная форма прочно влита в материальное содержание? (Совсем нетрудно сказать: раз дух находится в теле, значит, человек жив –  он  бегает, прыгает.) Именно функциональность является тем, что скрывает от нашего взгляда сборность артефакта, его двусоставную сущность.
Перед нашим взором не появляется, с одной стороны, мертвая вещь, а с другий, - скрытые в ней отношения, потому что предмет  ф у н к ц и о н и р у е т.
Значит, нужно посмотреть на него так, как будто он не функционирует. Или: увидеть его так, чтобы он был нефункциональным. В этом смысле я буду говорить, что сутью методической процедуры про-смеяния является определение не-функций артефакта. Мы удерживаем в одно и то же время две точки зрения. Мы прекрасно знаем, что предмет функционален (и, следовательно, рационален, обозрим, прозрачен) и пытаемся про-смеять его, т.е. увидеть его не-функционьлным, нерациональным, непрозрачным.
(Это, как мы увидим, “бессмыслица”, или “не-функция”. Бессмыслица, которая (хотя никто этого не осознает) исполнена глубочайшего смысла, только не подвластного контролю со стороны обыденных индивидов, и не-функция, обладающая важной, но невидимой функцией.)

3.

Объектом анализа будет артефакт “школьный дневник”.
(Предварительная оговорка. Большинство фактов, которые мы будем наблюдать, производятся  н е  т о л ь к о  дневником, но и действием множества других артефактов: классного журнала, классной комнаты, школьной формы, учебной программы и т.д. Мы, однако, рассмотрим только артефакт “школьный дневник”, так, как будто (и поскольку) именно он выступает носителем школьного порядка.)
Достаточно бросить взгляд на первую страницу дневника, чтобы убедиться в исключительно высокой степени нефункциональности  вписанных в него текстов.
Прежде всего: какие наиболее существенные факты фиксированы на этой странице?
Что речь идет о средней общеобразовательной школе №7 г. Софии;
Что школьника зовут Боян Стаматов Боянов;
Что он школьниК (а не школьниЦА) и учится в 9-ом классе;
Что он учится в этой школе первый год;
Что он родился тогда-то и живет там-то;
Что его родителем (опекуном) является лицо Х, проживающее по такому-то адресу;
и т.д.
(Множество подразумевающихся здесь фактов бесконечно: то, что люди делятся на мужчин и женщин, населенные пункты – на города и деревни, что на улицах стоят дома с определенными номерами и т.д.)
Солидная информация, в связи с которой мы можем задать вопрос: какова ее функция, и кто и кому, конкретнее, сообщает эти факты? Школьник – своим родителям? Родители – школе? Школьник – учителям? Учителя – родителям? Информация эта настолько не-функциональна, что человеку приходят в голову объяснения типа: это написано на тот случай, если дневник потеряется!..
С другой стороны, почему бы не написать в дневнике, что этот школьник болеет за ЦСКА? Или что он сангвиник и неплохо играет в баскетбол? Почему бы и нет? Или почему бы не ввести графу: “Больше всего любит: мороженое, конфеты, шоколад, другое (ненужное зачеркнуть)”?
Впрочем, скрытый смысл указанной не-функциональности текста более чем ясен. Этот текст создает идентичность ребенка следующими способами:
а) делая соизмеримыми порядок Дома и порядок в Школе;
б) делая соизмеримым школьника со всеми остальными школьниками.
По своей не-функции (в указанном смысле этого термина) рассматриваемый артефакт приближается к решению задачи, поставленной перед наукой как таковой Галилеем: измерить все и сделать измеримым все, что не может быть измерено.
Порядок Дома и порядок в Школе несоизмеримы уже в том смысле, что дома у нас Боянчик, Ребенок, Сынок, а в школе Боянов или же (в других кругах) Боцман.
Дневник соизмеряет ребенка как объекта двух видов власти: родительской и учительской. Он фиксирует те виды идентичности школьника, которые безоговорочно признаются этими двумя видами власти как определения, не подлежащие изменению. (В этом смысле дневник представляет собой своего рода контракт, хотя этот термин не особенно удачен, потому что предполагает осознание процедуры.) То, что, скажем, ребенок “очень нервный” (факт, важный для родительской власти) или искренне верит в Бога, исключается из его идентичности (в отличие от пола, возраста и т.д., которые “обязательны”.)
В то же время, ребенок оказывается соизмеренным (т.е. сопоставленным по линии “одинаковое-различное”) со всеми остальными детьми того же возраста в данной стране. Акт соизмерения выстроил единое социальное пространство и – самое важное – единую точку зрения, с которой видимы, а, значит, и сопоставимы все дети одновременно. Тот факт, что ты “школьник”, автоматически влечет за собой и ряд твоих более конкретных определений: учащийся такой-то школы, находящейся в таком-то городе и т.д. Сконструирована единая, анонимная и “правильная” (в том смысле, что не зависящая от носителя) точка зрения. В силу одного только этого частный вид порядка (школьный) представляется как Порядок вообще, как естественный порядок. Важно в этом пункте понять, что   и м я,  и д е н т и ч н о с т ь  о к а - з ы в а ю т с я  с о д е р ж а н и е м.
Привычки обыденности мешают осознать этот факт. Почти очевидно именно противоположное: что имя – это конвенция, чистая форма, содержанием которой является именно именуемое. Т.е. (в нашем случае) существует высокий, хорошо играющий в баскетол и т.д.  мальчик, которого мы будем называть “Боян Стаматов Боянов, учащийся такого-то класса школы №7, и т.д.”.
Однако, единожды эмансипировавшись, наш артефакт (и, разумеется, не только он) представляет ситуацию как в некой camera obscura: сейчас исходным пунктом является именно “Боян Стаматов Боянов и т.д.”, а формами его существования являются его сексуальное поведение, память и воображение, все его поступки.
Указанное имя в широком смысле (как идентичность) оказывается исходной и конечной точкой определенных процессов производства и воспроизводства. “Боян Стаматов Боянов и т.д.” эмансипируется как реальность, и все, что “он“ делает в школе, проистекает из этой индивидности-идентичности и возвращается в нее же как результат.
Что бы ни произошло между датами 17 сентября и 30 марта, поступки ребенка в этот интервал времени будут поступками одного и того же существа. Т.е. ребенок - это личность, индивид, субъект. А его личность, следовательно, является прежде всего его подчиненностью власти, его включенностью в определенный порядок. (Любое соизмерение основывается на конструировании привилегированной точки зрения, что представляет собой процедуру власти.)
Акт соизмерения разнородных единиц создает содержание! Последнее начинает представляться как глубокая сущность, как предварительное условие этих соизмеряемых объектов.
По всей видимости, механизм здесь инвариантен независимо от конкретной индивидуализации. Не совокупность домов составляет улицу с определенным названием, а наоборот – у этой улицы есть свои “номера”, и может оказаться, что под таким-то “номером” дома вообще нет.
 “Номер 28 еще не построен…” Т.е., в определенном смысле дом уже существует, хотя даже еще не вырыт котлован для него. Постольку, поскольку существует акт соизмерения, индивидуализации домов, находящихся на данной улице, всем этим домам присвоена идентичность (т.е. в определенном смысле – содержание). Общее породило свое частное!!! Власть как демиург породила свои  собственные объекты. Последнее можно сформулировать и спокойнее: существует порядок, который воспроизводит себя как исходную и конечную точку. В данном случае это действительно “по-ряд-ок” – ряд соизмеренных единиц.
Так что – если вернуться к дневнику – он представляет собой один из  способов фиксации идентичности-индивидуализации и тем самым – способ во-плотить несуществующее до тех пор содержание. Он демонстрирует свойства эмансипированного посредника. Подобно тому, как “деньги” соизмеряют шитье одежды и охоту – два вида деятельности, несоизмеренные сами по себе, – и во-площают новое содержание – стоимость сшитой одежды и стоимость пойманной дичи - дневник соизмеряет два вида порядка, во-площая мою идентичность и индивидуальность на границе двух видов порядка (в Школе и Дома).

4.

Я потому так настаиваю на идее во-площения нового содержания, потому что оно объясняет еще одну очевидную и весьма непонятную нефункциональность анализируемого артефакта. Речь идет о смешном “размножении”  о б л о ж к и.
В школьном дневнике наблюдается наличие от двух до четырех обложек:
Во-первых, как обложку (начало) можно рассматривать саму первую страницу, текст “Дневник (такого-то)”
Во-вторых, всегда есть и “настоящая обложка” – т.е., страница из более плотной бумаги, на которой написано: “Дневник такого-то, живущето там-то, учащегося такой-то школы” (а в некоторых вариантах только “Дневник”).
Очевидно, что подобное повторение нефункционально, как не менее очевидно и то, что устойчивое воспроизводство повторения говорит о том важном значении, которое придается этой “не-функции”.
Третья обложка: она не является совершенно обязательной, но встречается довольно часто. Ее делает сам школьник: он оборачивает дневник в бумагу и наклеивает на нее этикетку. Эта бумага может быть белого, голубого и т.д. цвета, а на этикетке написано то же самое: “Дневник такого-то…”. Эта третья, самодеятельная обложка не дублирует, а заменяет собой вторую. Она одновременно: предохраняет “настоящую обложку” от загрязнения и является носителем своеобразной эстетики, поскольку ставит обложку в определенные отношения с другими атрибутами школьного портфеля: учебниками, тетрадками и т.д. Этикетки и обложки однотипны – школьник старательно написал на этикетке свое имя и фамилию.
Наконец, наблюдается и четвертая обложка – она изготовлена из прозрачной пластмассы (полиэтилена) и выполняет очевидную функцию: служить упаковкой артефакта, предохраняя его от воздействия окружающей среды.
Еще следует отметить, что:
-пятой обложки не наблюдается (даже случайно).
Появление пятой, шестой и т.д. обложек было бы воспринято уже не как старательность, а как издевательство над школьным порядком;
-когда число обложек достигнет четырех, в самoм производстве школьных дневников может произойти рационализация, целью которой является их сведéние до двух. А именно: производители включают обложку №4 в “состав” обложки №2; мы сможем увидеть эту обложку, сделанную из непромокаемой бумаги, в результате чего она самостоятельно осуществляет эту “предохраняющую функцию”. Затем школьника заставят сделать еще одну обложку для своего дневника и т.д. Так что число обложек колеблется между двумя и четырьмя и “клонится” к трем.
Ситуация сильно напоминает известную сцену из “Уловки 22” Джозефа Хеллера: “Что такое Йосарян?” – “Это фамилия Йосаряна, сэр!” То же самое видим и здесь. “Что такое “Дневник Бояна Боянова из 5-го “А” класса?” – Это название Дневника Бояна Боянова!
Ровно три обложки и у “Паспорта гражданина НРБ”. Впрочем, на деньгах тоже написано “1 лев”. Что такое “лев”? Это название болгарских денег, лева… Так что, вероятно, речь идет о свойстве любого артефакта, соизмеряющего различные виды порядка. Он порождает свои собственные формы и, точнее, границы*.

* Как в политике каждая граница - это бывшая война, так и в более общем плане любая возможная граница - это бывший кризис.

5.

Я заканчиваю разбор этой группы “не-функций” – все они оказались связанными с созданием идентичности-индивидности школьника. Такой идентичности, которая соизмеряла бы два вида порядка (и два вида власти), в то же время придавая школьнику индивидуальность, которая делала бы его соизмеримым со всеми остальными школьниками.
Другая целая группа не-функций, которую мы рассмотрим ниже, “посвящена” превращению процесса общения, каковым по своему происхождению является любое обучение, в деятельность.
Написанное на страницах 2 и 3 дневника обладает очевидной функциональностью: ребенок должен запомнить расписание, родитель может быть не уверен в том, кто именно преподает математику и т.д. Кроме того, отметки и замечания (стр. 4 и 5 дневника) информируют родителя об успеваемости и поведении школьника. Нас, однако, интересуют только не-функции.
Здесь - несколько линий.
Во-первых, фиксированное расписание уроков и список преподавателей являются важной процедурой по внесению формально-рациональной структуры (т.е. деятельностной структуры) во время, посвященное учебе.
Процесс общения приобретает чисто формальные границы, независимые от содержания этого общения. Что бы ни происходило между 10 и 11 часами, в 11,15 начнется урок биологии! Это вносит в общение, так сказать, внешние формы формальной рациональности, квантифицируя их, и, что важнее всего, лишая общение независимости содержания (устраняя самую глубинную сущность любого живого, “не превращенного в деятельность” общения – предварительно “неизвестный” конечный результат). Наоборот – каждая деятельность потому и является деятельностью, потому что имеет предварительный заданный извне и формально поддающийся определению конечный результат, т.е., мотив.
То же самое мы видим и на стр. 4. Что бы  ребенок ни сказал о Сервантесе, сколь глубоко бы он ни разбирался в проблемах гугенотов, с каким бы пафосом ни говорил о различиях между альдегидами и кетонами, его реплики регистрируются как  п о в т о -р е н и е. Строго фиксирован и формальный конечный результат: или 2, или 3, или 4, или 5.*

* Естественно, это гарантируется отнюдь не только одним дневником. Однако для нас здесь важно, что и этот артефакт действует в данном направлении.

Под отличной оценкой, пятеркой, подразумевается: школьник полностью повторяет предварительно известную истину. Под оценкой “хорошо” подразумевается, что в повторении наблюдаются некоторые отклонения и т.д. (ирония здесь в том, что оценка “отлично”, т.е. “отличающееся от чего-то”, мыслится как “нормальное”).
Важнее всего, однако, то, что при акте соизмерения (т.е. когда ставится оценка) проводится уже внутренняя граница в рамках диалога “школьник-учитель”, т.е. общение превращает эти отношения в подобие деятельности*.

* Привычки обыденности мешают нам понять происходящее. Представим себе, однако, что в каком-то обществе медицинская власть является доминирующей, и, кроме внешних границ (от 2 до 4 часов дня), просмотр фильма имеет и внутренние границы. Как бы это выглядело? Например, через каждые 20 минут киносеанс прекращается, для того чтобы врачебная комиссия могла измерить давление зрителей (штрафуя тех, у кого оно ниже нормы.)

То же самое достигается и посредством так называемого “Отчета об успеваемости и поведении в рамках учебного года” (стр. 12 и 13). Отдельные оценки складываются, и в соответствии с определенными процедурами выводится что-то вроде конечного результата (за четверть и за год). Вершиной этих усилий является средний балл за год, представляющий все таким образом, как будто все время, проведенное школьникам в стенах школы, посвящено только одной деятельности, имеющей только один конечный результат.
Еще я бы отметил, что в отличие от живого общения, общение, которое приобрело черты деятельности, может стать  р и - т у а л и з о в а н н ы м. (Т.е., оно может полностью оторваться от породившей его основы и превратиться в самоцельно воспроизводящий себя процесс.) Это весьма обширная и самостоятельная тема, но стoит все же отметить, что возможность ритуализации учебного процесса содержится в самой структуре опосредующих его артефактов.

6.

Дневник не просто соизмеряет, но и иерархизирует опосредуемые им два вида порядка (и два вида власти).
Это видно и из того факта, что тексты, вносимые учителями и родителями, асимметричны. Учителя вписывают тексты типа: “География. Хорошо (4)” или “Пришел на урок без домашнего задания”. Родитель только подписывается, т.е., удостоверяет свою информированность. Сама структура дневника исключает возможность того, чтобы родитель вписал в него что-то вроде: “Бояну вчера снились кошмары. Прошу срочно принять меры.”
Особенно существенно в связи с этим то, что поведение щкольника в принципе делится на две части: “учебное поведение” и “другое поведение”. Учебное поведение описывается с особым лаконизмом: “Дата. Предмет. Оценка.” Структурно не предусмотрены тексты типа: “Тройка, потому что не знает, что небо представляет собой коллоидный раствор”. “Поведение вообще” описывается более подробно – описывается не только результат (“хорошо”, “плохо”), но и причина: соответствующий поступок (“дрался с одноклассником”, “помог малышу из начальных классов”). Иными словами, замечания мотивированы, а оценки – нет.
Аналогия: при поступлении на работу будущий подчиненный пишет: “Прошу назначить меня… Прилагаю автобиографию. Нигде нельзя увидеть: “Назначаю… Прилагаю автобиографию.”)
У обеих сторон есть свои мотивы, но лишь одна из них эксплицирует их: стоящая на более низкой ступеньке иерархии. (Совсем другой темой является то, что в определенных обстоятельствах носители более высокого статуса тоже могут – иногда ритуально, а иногда нет – эксплицировать свои мотивы; эта практика порождает так наз. “официальные мотивы”, основу так наз. “официального языка”.)
Все эти не-функциональные процедуры социализируют ребенка, приучая его к мысли, что естественным следует считать мир, разделенный на “рабочее” и “свободное время”, - а это является поистине уникальной особенностью модерной цивилизации.

7.

Скажу в двух словах об отношении школьника к его дневнику. “Нормативно” оно описано на последней 16 странице в так наз. “Указаниях по ведению дневника”. Кроме всего прочего, там написано и следующее:

“дневник является обязательным”;
“школьник всегда должен приходить в школу с дневником”;
“школьник обязан… подать дневник для того, чтобы в него была поставлена оценка;
“на правой стороне содержатся все записи о поведении школьника”
и др.
Кульминацией оказывается текст:
Дневник следует вести регулярно и усердно”.
С функциональной точки зрения здесь написано: дневник –это дневник, этот артефакт является именно этим артефактом, а не каким-нибудь другим (что, фактически, представляет собой еще одно  з а г л а в и е, только в самом конце…).
Само наличие подобного текста, однако, показывает, что в практике функционирования артефакта существуют определенные отклонения, и именно они являются предметом описания. (Если среди школьников существовала бы нежелательная для школы практика вешать дневники на дверь школы, в “Указаниях”, несомненно, появился бы текст, который воспрещал бы или ограничивал бы эти действия.)
Следовательно, каких отклонений можно ожидать? Ребенок “забывает” дневник, вырывает из него страницы и заменяет их новыми, подписывается вместо родителя, вписывает несуществующие оценки и т.д. Все эти действия имеют общий знаменатель: ученик ослабляет функции дневника как посредника между двумя видами порядка (власти) и стремится опосредовать их лично. Важно отметить одну характеристику этой стратегии. Будучи поставленным в ситуацию, в которой он не может изменять определенные частные виды порядка “изнутри”, школьник направляет отклонения в своем поведении к связям между частными видами порядка, к артефактам, строящим новую реальность, представляющуюся как “порядок вообще”, единый порядок. Это способ индивидуализации, присвоения идентичности,  альтернативный описанному выше способу.

8.

В заключение я бы хотел сделать следующее обобщение: множество различных видов нефункциональности рассмотренного артефакта группируется (и складывается) в две основные целостные неявные социализирующие функции:

а) они вписывают ребенка в порядок (или, с иной точки зрения, в подчиненность власти);
б) они формируют в нем умение осуществлять абстрактную (учебную) деятельность, деятельность вообще.
В своем единстве обе эти функции формируют важную характеристику восприятия обыденных миров, обитаемых ребенком. Иерархически более высокое “общественное” пространство оказывается абстрактным, а ребенок в нем - абстрактным индивидом. Частное, приватное, иерархически более низкое социальное пространство воспринимается как более конкретное, и ребенок в нем приобретает самосознание конкретного индивида. (Но, разумеется, квазиконкретного, потому что это всего лишь один из обыденных миров, а, следовательно, – абстракция.)*

* Здесь заканчивается текст написанный в 1985-ом году.

9.

Надеюсь, что вам удастся оберечь себя от поистине самой отвратительной болезни в социологии – считать, что демиургом истории является какая бы то ни было власть (или меньшинство, как их называет Тойнби). Она никогда не является демиургом истории – она всегда жертва истории. В этом и заключается суть каждой власти, что она воспроизводит старое, и каждая борьба с властью заключается в том, что создается новое. Борьба с властью может принимать самые разнообразные формы, даже некоторые виды власти сами борются с властью. Так или иначе, власть, во-первых и прежде всего, “думает” об одном – как замкнуть цикл. Как ей стать круглой и неподвижной, воспроизводя самое себя как власть, а всех остальных - как подчиненных ей. Другое дело, что в рамках этого могут возникнуть дополнительные последствия. Единый порядок – видимость, поэтому и единая власть только представляется единой. В обществе существует столько видов власти, сколько существует типов субъектности. В нашем современном обществе, действительно, существует очень сильная политическая власть, власть над другими разновидностями власти. Но есть и другие типы общества, в которых глобализирующую роль играет, скажем, религиозная власть. Отдельные виды власти имеют различные коды, различные системы и могут приходить в столкновение друг с другом. Мы рассмотрели конкретную ситуацию борьбы между двумя видами слабой власти – школьной и родительской – и установили, что существуют механизмы борьбы и соблюдения баланса между ними. Между ними происходили различные столкновения, множество кризисов, которые постепенно сформировали определенный статус-кво, различный для каждого отдельного общества и, может быть, для каждого отдельного вида школы.
Сейчас я зачитаю вам текст. После этого прошу вас выдвинуть гипотезы об авторе: кто он, по вашему мнению, кого вам этот текст напоминает.

“Тот, кто хочет добиться власти, должен помнить … несколько предварительных условий:
Не следует стремиться к власти, рассчитывая на немедленную выгоду.
Если ты страстно любишь власть и само пребывание во власти для тебя  - дар свыше, то ты испытаешь от нее высшее блаженство …
Если же чувства твои обращены к другому, то ты будешь бороться за власть только ради этого… Во-вторых, если человек любит порядок, власть приходит к нему сравнительно легко. Но здесь необходима искренность. В борьбе за порядок и власть всегда следует ставить перед собой благородную цель.
Целью борьбы за власть должен быть сам порядок, а не победа над другим человеком…
В-третьих, добившись власти, не отступай от нее никогда, даже под страхом смерти. Если твоя власть не овладела тобой полностью,…то для кого же еще она может быть ценной?
…
В-пятых, будь не легкомыслен, но преисполнен серьезности. Легкомыслие несовместимо с властью – какой бы она ни была.
В-шестых, развивай свой характер… [без этого] незачем даже стремиться к власти.”

Итак, кто автор?
-        Макиавелли.

Действительно, несколько похоже. Но это не Макиавелли. Автор – Абай Кунанбаев, он жил в Казахстане в ХІХ веке и был так называемым поэтом-мыслителем. Правда, написал он не совсем то, что я только что прочел. Это была цитата из его безумно скучной “32-ой речи”, посвященной восхвалению науки и знания. Но должен признаться, я эту цитату осквернил. Везде слово “знание” я заменил словом “власть”, а слово “наука” – словом “порядок”. И из исключительно скучного текста получилась прямо чуть ли не порнография.
Фактически, родовое понятие “власть” поставлено на место видового “знания”. Поэтому текст и выглядит верным, но циничным. Игра здесь заключается в том, что в нашем обществе восхваление науки как порядка и знания как власти вовсю приветствуется, но восхваление политической власти строго воспрещается. Последняя должна воспеваться таким образом, чтобы не стал явным факт того, что она является властью: наоборот, следует всячески подчеркивать ее побочные эффекты. А именно: пользу для подчиненных этой власти, ее необходимость для согласования того и сего с тем и сем и т.д.
Но это было прекрасной иллюстрацией того несомненного  факта, что различные виды порядка (соответственно, различные виды власти) имеют одну и ту же природу, одну и ту же сущность.
Впрочем, если вы хотите получить еще более отталкивающий текст, то замените “власть” “капиталом”, а “порядок” – “деньгами” или “собственностью”…., а вместо “борьбы за” напишите “накопление”…

10.

Любая возможная борьба против власти есть борьба против опосредующих структур. Это очень ясно можно наблюдать на примере школьного дневника. Школьник всячески стремится ослабить силу посредника. Как? Например, школьник подписывается вместо своего отца. Что он делает таким образом? Нарушает координацию между двумя этими вида власти, т.е. ослабляет силу дневника как посредника. Скажем, против этого предпринимаются какие-то меры. Ребенок  бросает дневник в грязную лужу, сжигает его, “забывает” его где-то и т.д. Все это имеет всего лишь один знаменатель - победу над посредником. И если вы задумаетесь над любым возможным восстанием или революцией, то вы поймете, что оно представляет собой то же самое – стремление разрушить посреднические структуры, поскольку именно они являются носителями власти. Я показал вам, что чересчур возомнившая о себе “мертвая” власть, подлинная власть мертвых структур, руководящих всеми нами ежедневно, всегда обладает такой структурой: сначала схема следующая: что-то – посредник – что-то другое, а затем изменяется в посредник – что-то – посредник. Любая мертвая власть, любой действующий сам по себе порядок характеризуются этой структурой – посредника, воспроизводящего самое себя.
В примере с деньгами этот механизм виден намного яснее, я это показал вам. Сначала они выступают в функции посредника между двумя товарами, а позднее становятся самоцелью. То же самое происходит и со знанием. Сначала кто-то находит информацию о свойствах грибов, для того чтобы не отравиться. Позднее, однако, он становится выдающимся ученым-грибоведом, который совершенно самоцельно открывает четырехсотпятый вид гриба. Я не издеваюсь и не говорю, что этот человек делает что-то ненужное. Я лишь констатирую тот факт, что с потрясающей страстью он бросается затем к четырехсотшестому виду гриба и наращивает свои знания о грибах без какого бы то ни было иного мотива. Вы с основанием можете сказать, что сделанное этим ученым служит обществу. Да, это так. Сам по себе, однако, родился посредник как самоцель.
Структуры нашего предметного мира являются носителями “кодов” различных видов нашей деятельности. Структуры и кризисы нашей деятельности обусловливают структуры нашего общения, и таково (схематически) устройство описываемого мной мира. Повторяю свою заявку по отношению к теории, которую я здесь излагаю – я не описываю человека в целом, я описываю марионетку, “мертвого” человека. В человеке существует множество других, самых разнообразных аспектов, но я ограничиваю себя лишь анализом существа, подчиненного власти. Возможность существования нашей марионеточности проистекает прежде всего из факта нашей зависимости от природы в акте присвоения ее процессов. И эти природные процессы обусловливают структуры нашей деятельности, которые, в свою очередь, упорядочивают структуры общения.
Каким оказался принципиальный способ, посредством которого одно заставляет другое возникнуть? Кризис. Он порождает посредника, который устраняет, разрешает кризис, но продолжает существовать и после того. Даже иногда он может обособиться и взбеситься, превратиться в посредника, приводящего к самоцельному росту. Это оказывается, в конечном итоге, причиной существования ежедневных циклов и того, что эти циклы повторяются многократно, но изменяясь. Мы показали это на примере машины, которая, поглощая определенные социальные структуры, размножает их, ломая все остальные социальные структуры и изменяя мир. Разумеется, если говорить совсем корректно, то сочетание двух взбесившихся посредников – машины и денег – изменило мир. Однако их синхронный анализ для меня чересчур сложен.

11.
[Идеология]

Сейчас уместно приступить к самому началу исключительно важного вопроса о месте сознания человека во всем этом. Начнем с уже известного вам примера. Дед Мороз является предметом-носителем привилегированной точки зрения и одним из способов существования родительской власти. Мы сказали, что Дед Мороз повернут одним лицом к детям и двумя лицами к родителям. Родители могут обойти его кругом и рассмотреть его со всех сторон, я для детей он не-об-ходим. Он для них – сама свобода*.

* Когда говорится, что свобода - это необходимость, дается и объяснение, почему дети так счастливы, когда появляется Дед Мороз.

Что говорит Дед Мороз детям? Он их спрашивает, слушались ли они родителей, они отвечают, что да, и он вручает им подарки. Это двойная речь, потому что Дед Мороз представляет собой двойной предмет. Ребенок вообще не может увидеть и осознать, что, в сущности, происходит. Выходит, что ребенок общается, для него каждая следующая реплика – езда в незнаемое. А Дед Мороз может ставить себе цели, значит, действовать, а, следовательно, и осуществлять деятельность.
Один общается, а другий действует! Таково самое основное определение идеологии. Когда произносятся определенные смыслы, которые для воспринимающего являются описанием естественного мира, а для производящего их – средством достижения определенной цели, это есть идеология в исходной форме. И снова повторяю, мы будем заниматься только общением марионеток. Вокруг нас протекают гигантские идеологические процессы, и такие процессы происходят везде, где картина мира представляется одним естественной, и в то же время для других она является чисто целевым описанием.
Упаси вас Бог думать, что те, другие, - это какие-то умные дяденьки, которые сидят и все это выдумывают. Точно так же, как машина действовала сама по себе, так и порядок сам по себе порождает идеологии, и большинство идеологий формировались стихийно. “Цели”, которые осуществляют идеологии, по сути своей являются способами самоподдержания порядка. Порядок создает и строит себя сам посредством идеологий. Там, где порядок впадает в состояние кризиса, появляется идеология, которая начинает преодолевать этот кризис. Мы снова и снова возвращаемся к мысли, что обыденное сознание настолько “глупо”, что не замечает предметов в состоянии покоя. Оно видит социальный объект только в состоянии движения, кризиса. (Разумеется, этот кризис может быть создан и искусственным образом, умышленно.)
Вы как социологи будете многократно допускать эту ошибку, которую я вам сейчас продемонстрирую – задавать вопросы, которые искусственным образом форсируют кризис в предмете, и получать ответы на эти вопросы. Возьмем, к примеру, следующий вопрос: “Как вы считаете, София должна быть столицей Болгарии?” Если вы зададите этот вопрос, то вы увидите, что 80% болгар считают, что да, у 10% нет мнения, а 10% - против. Анализируя результаты, вы скажете, что в стране существует  огромная волна антисофийских настроений. Но это совершеннейшая иллюзия, вы просто форсировали кризис в объекте. В реальной ежедневной жизни человек вобще не считает, что София должна или не должна быть столицей. Он знает, что София – столица,  и живет с этим как с естественным обстоятельством. Удовольствия ради приведу здесь мой любимый, реально заданный вопрос. В телефонном опросе я спрашивал: “Должна ли рядом с Землей находиться Луна?” И около двух процентов высказали мнение, что нет, не должно быть Луны. Еще три процента не были уверены в том, каким может быть их мнение по этому пункту.
Возвращаюсь к вопросу о Софии как столице Болгарии. То обстоятельство, что она столица, представляется природно заданным. Как будто это – что-то естественное. В определенных обстоятельствах, однако, этот факт может стать очевидным. Например, жителям Софии начнут давать по 2 миллиона левов каждый месяц. Тогда, уверяю вас, факт очень быстро станет видимым. И что произойдет, если жителям Софии начнут выдавать по 2 миллиона левов в месяц? Страна сразу же расколется на жителей Софии и тех, кто таковыми не является. Ничего особенного не произошло, сам факт остается в силе – София продолжает быть столицей. Однако это уже не представляется обстоятельством, нейтральным с точки зрения ценностей, а как обстоятелство, с точки зрения ценностей “йтральным”.*

* Ирония здесь в том, что, фактически, если вы рассмотрите движение денег, то вы увидите, что жители Софии получают дополнительные деньги, но в невидимой для большинства людей форме: в форме парков, нового строительства, иностранцев и т.д.

Обнажается социальная ценность. Обратите внимание на то, что я вам сейчас собираюсь сказать (в сущности, Франкфуртская школа занималась этим вопросом наиболее углубленно): каждая ценность формирует определенное сообщество и приводит к противопоставлению людей.
Вы не не найдете нигде в мире такой ценности, по отношению к которой вы не смогли бы сразу же выявить две группы людей. То, что солнце светит, нейтрально с точки зрения ценностей только и до тех пор, пока оно светит для всех. Однако можно придумать обстоятельства, при которых этот факт получит ценностную окраску. Способ, посредством которого существует неравенство любого вида, - это ценности. Соответственно, по отношению к любой системе ценностей вы можете задать вопрос, какие виды неравенства она сохраняет. Ценность является самым глубинным способом разделения общества на две части. Вы можете сказать, что существуют и всеобщие, универсальные, не разделяющие людей ценности: например, дети. Как-то априори допускается, что дети всегда и для всех представляют ценность. Однако это не так – по меньшей мере, по той причине, что вы исключаете самих детей.
Ценность вообще появляется как способ сосуществования двух груп людей, но таким образом, чтобы факт их разделения был для них невидим. Противопоставление может и не быть радикальным, но все же оно всегда существует. (Потому что частная точка зрения представляется как всеобщая.)
Продолжаем подвергать наш предмет напряжению. Из невидимого он стал для нас видимым. Он пульсирует, мы замечаем его. Цикл, в который включен индивид, продолжает крутиться. Однако, в отличие от нормального вращения, человек уже заметил конкретный предмет, а это уже не “нормально”. Обыденность в этом и только в этом смысле – мрак, и в ней ничего не должно быть видно. Возьмем ненадолго другой пример. Скажем, дверь подъезда не открывается как обычно. Вообще-то, я ее не замечаю, в упор не вижу – но только до тех пор, пока она не впадет в состояние кризиса. Сначала она усиливает свое присутствие в моем сознании, как-то все больше и больше превращаясь в дверь. И в этом и проявляется эта первая фаза распада в моей обыденности. Что происходит, если я не справлюсь с кризисом в моем сознании, т.е. не привыкну к тому, что пружина двери не работает как следует? Каждый раз дверь больно бьет меня по спине, и это повторяется изо дня в день. Что произойдет дальше? Есть один этап, который для нас особенно важен. Человек начинает строить идеологии о двери. Скажем, типа “Кто поставил это устройство?” Ответ: Апостолов. “Я этих Апостоловых с этими их устройствами на дух не выношу”. “Все эти Апостоловы во всем мире – самая что ни на есть сволочь.” Это уже настоящая идеология. Естественно, я привел абсурдный пример. Вы знаете тот способ, посредством которого мы абстрагируемся от всего остального, и для нас уже не существует ничего, кроме Апостоловых и упомянутого неисправного устройства. В голове человека на месте ежедневно больно бьющей его по спине двери появляется Апостолов, который-то “на самом деле” и бьет его. Получилась одна из важнейших процедур любой идеологии – субституция, подмена. Объектом недовольства человека оказывается отсутствующий в ситуации предмет. По причине квазисвязи, которую человек установил между предметом и чем-то несуществующим.²⁵

25. См. Луи Алтуссерль "О Марксе". См. также его статью "Идеологическите апарати на държавата" - болгарский перевод в рукописи. А также перевод статьи Д. Лукача "История и класовото съзнание" на болгарский язык в: "Социологически проблеми", 1984, №3. [Лекция ІV-11]

Произошло нечто исключительно важное и интересное как процедура. Если человек может справиться со своим миром - таким, каков он есть, - то все в порядке. Если человек не справляется в небольшой степени, то мир начинает пульсировать. Но если человек не может удержать предмет в своем мире, то его обыденный мир начинает давать трещину. И человек начинает расширять его. Но не так, как это делали мы как анализаторы, т.е. идя к прошлому предмета. Он расширяет его за счет введения других существующих в рамках его горизонта предметов. Если мы действительно хотим справиться с возникшим кризисом, мы должны обратиться к его прошлому и увидеть сущность этого кризиса. И мы этим занимались все время. Этот же человек, наоборот, для того чтобы справиться с кризисом, ставит его в связь с другим сосуществующим объектом. Он заменяет реальную деятельностную связь общением. И это идеологическая связь. И в общем случае, идеологическая связь представляет собой логический абсурд, потому что два независимых объекта ставятся в отношения связи между собой. И эта их связанность начинает рассматриваться как реальная. Содержимое головы обыденного человека сводится к совокупности этих связей – к его так называемым “убеждениям”. Так порождается содержание сознания марионетки.
Перейдем к другому примеру. Если в семье что-то не ладится, то муж, вместо того, чтобы увидеть причины проблем, начинает ненавидеть свою жену. Она, в свою очередь, вместо того, чтобы увидеть, почему ее жизнь разрушена, обвиняет в этом мужа. В ее голове ясно оформляется мысль, что этот человек разрушил ее жизнь. Это не так или хотя бы отчасти не так. Это идеология сама по себе. Идеологическое суждение не имеет связи с действительностью – разве что случайно. В чем здесь проблема? В том, что мир должен оказаться целым. Он, однако, не целый. Из этих двух положений проистекает “следовательно”. И это “следовательно” – всегда идеология, независимо от того, чтo представляет собой это “следовательно”*.

* Идеология опосредует то, что не может быть опосредовано в действительности. Она напоминает описание, данное Леви-Строссом генезису мифа, который проистекает из неразрешимого в данной культуре противоречия. См. Клод Леви-Стросс. Структурная антропология.

Будучи неспособным справиться с этими трещинами, человек создает взаимосвязь между предметами, которые не являются деятельностными, но существуют только в мире общения.
Мы сталкиваемся с двумя свойствами идеологемы. Первое – то, что она представляет собой произвольную связь между деятельностно не связанными объектами. Формулирование такой связи, в сущности, является фальшивым решением появившегося кризиса - настоящий кризис вообще не там. Второе – и муж, и вызвавший столь сильную ненависть Апостолов обладают одним основным свойством: они нагружаются ценностями. А мы уже увидели, что раз существует ценность, существуют и две группы. Это “они” и “мы”. Следовательно, оба основных свойства  могут быть описаны следующим образом:

1.   Идеология есть связь между не связанными единой деятельностью предметами. В этом смысле она похожа на сумасшествие. Но является коллективной. И в этом смысле похожа на норму.
2.   В то же время, это всегда связано с делением на “мы” и “они”.

И это действительно для любой возможной идеологии. Как и для любой идеологической систематизации, которая представляет собой сложную форму существования единичных идеологем. Каждая идеологическая система отливает жизнь человека в какую-то форму, но в то же время и делает его жизнь возможной.
И поэтому не просто Апостолов оказывается гадом, а все Апостоловы (это уже почти систематизация). И следующий шаг – это то, что вообще всех с этой фамилией надо выселить куда-нибудь подальше. Это приводит нас к очень важному моменту. Что произойдет, если человек снова не сможет справиться с проблемной ситуацией? Что он сделает в конечном итоге? Когда предмет впадет в состояние затянувшегося кризиса, я должен сделать что-то, чтобы изменить этот предмет. Я должен произвести социально направленное действие, для того чтобы разрешить кризис.
Существуют ясные целенаправленные и рациональные действия, которые могли бы разрешить кризис. Поговорить с женой, вызвать мастера, чтобы он отрегулировал пружину на двери и т.д. Дело, однако, в том, что путь к социально направленному действию, которое и представляет собой конец каждого социального кризиса, проходит через все опосредующие звенья, о которых мы уже говорили. Через напряжение, возникшее в голове, а позднее – через идеологию. И тут мы получам потрясающую закономерность. Почему она говорит, что с этим извергом (мужем) больше жить не может? Это для нее способ не произвести по отношению к нему действие. Идеология оказывается тормозом по пути к социально изменяющему действию, она является способом не производить его. Она оказывается способом “склеить” кризис, не производя радикальных действий.
Но что является по-настощему потрясающим, так это то, что то, что мешало мне действовать, направило меня туда, где я смогу уже действовать без помех. Объясню это еще раз.
Поскольку зарплата у меня мизерная, я так больше жить не могу. В моей голове появляются цыгане, которые помогают мне справиться с зарплатой. В каком смысле я говорю, что они мне помогают? Каким-то образом я обосновываю свою низкую зарплату ими, они выступают в качестве причины. Я продолжаю оставаться рабом, который ходит каждый день на работу, получает за это смехотворные гроши, дома все меня презирают и т.д. Способом справиться с этим положением становятся цыгане, которых я начинаю ненавидеть все больше и больше. Если не цыгане, так кто-нибудь другой – евреи, протестанты, коммунисты… Существовали и существуют и такие общества. Должно появиться какое-то “они”, или какая-то ценность, иными словами, которая отграничила бы меня (хорошего) от них (плохих), и эта ценность является моим способом выжить в ситуации кризиса. Но когда это невозможно, то та же самая ценность ведет меня туда, где я смогу действовать. Значит, вместо того, чтобы потребовать для себя более человеческие условия труда, я пойду в цыганский квартал и устрою там погром. По этой причине социально изменяющее действие* всегда выливается туда, где действует то, что является его тормозом.

* Это близко к смыслу, который вкладывает Ханна Аренд при использовании категории "действие".

Это поразительная диалектика. Способ, посредством которого оно останавливается, оказывается прокладыванием его пути (траншейным способом). И таким образом становится понятно, что большинство социально направленных действий в истории человечества совершается не по целерациональным мотивам, а только по идеологическим. Вы почти никогда не сможете объяснить это людям и убедить их произвести рациональное изменение. Вы можете убедить их, подтолкнуть их только к идеологическому действию. Какие проблемы вы таким образом решите – вопрос совсем отдельный. Но вы не сможете решить их проблему целерациональным способом, потому что социально изменяющее действие устроено не так. Оно устроено так, что во-первых, “старается” не совершаться до тех пор, пока это возможно. Оказалось, однако, что квазисвязи уже прокопали ту траншею, тот способ, по которому в конечном счете потечет это социальное действие. Зная идеологию данной власти, вы – следовательно – всегда сможете предвидеть способ, которым она будет свергнута.
Но главное, что мы как теоретики должны отметить (и попутно насладиться этим), – это то, что идеология представляет собой своего рода “фальшивую” привилегированную точку зрения. Для подчиненного некой власти мир удваивается, становится понятным и прозрачным. Он “понимает” что-то, остальным непонятное (например: “во всем виноваты одни коммунисты”), и занимает “двойную” точку зрения. Другие, тупицы, просто этого не знают. Здесь раб остался в рамках общения, которое для других является деятельностью, но вообразил себе, что обладает властью.

12.
[О символе]

Я хотел бы всего в двух словах сказать вам об элементарной единице любой возможной идеологии. Это - символ. Надеюсь, что некоторые из вас более углубленно займутся этоим весьма интересным вопросом, может быть, в своих будущих дипломных работах. Точно так же, как действие является элементарной единицей деятельности и цепочка действий составляет нашу деятельность, так и символ является элементарной единицей идеологического. На эту тему написаны тонны книг. Вы помните, как предмет определяется как средство? Например, палец у меня недостаточно горячий, чтобы прикурить от него сигарету, и как бы я ни прижимал к нему сигарету, она не зажжется. Орудие – это предмет, позволяющий превратить одно действие в другое. Например, в случае с зажигалкой действие “нажать на кнопку” превращается в действие “зажечь”. И каждое орудие определяется очень просто – это превращение одного действия в другое. Мы увидели это, когда занимались структурой деятельности.
Простейшее и первейшее, исходное определение символа - это то, что он является не-средством. Используя его, нельзя сделать что-то, что оказалось бы чем-то другим. Впрочем, символы, вероятно, так и возникают – они представляют собой запрещенные средства. Иллюстраций тому в окружающем нас мире не счесть. Но даже если вы вернетесь назад, к истории, вы увидите, что первой художественной деятельностью человека, т.е., одним из первых видов производства символов, было создание изображений преимущественно женского начала и смерти. Вспомните Венеру Виллендорфскую. Изваяно то, что трогать нельзя, то, что нельзя использовать, то, что запрещено, недоступно. В большинстве теорий здесь предполагается фигура матери, запрет на кровосмешение и т.д. Общее во всех описаниях, однако, может рассматриваться как “превращение в не-средство”. То же самое происходит и с шапкой отца – будущей короной – ее тоже нельзя трогать и т.д.
Основным свойством символа является то, что он находится вне деятельности, на самой границе деятельности и общения. И запрещен как средство, в том смысле, что не может быть включен в непосредственное использование для целей деятельности. Например, я не могу укрыться знаменем, потому что оно является не предметом деятельности, но пребывающим предметом общения. Таково и второе важное определение символа. Он обеспечивает то, что общение покится на стороне предметов.
Во-первых, что произойдет, если я использую символ деятельностно? Осквернение (“выстирать знамя”).
И во-вторых, что произойдет, если я изменю его роль в рамках общения? (Т.е., если я его использую, но в общении?) Например, если я решу посредством государственного флага, только уменьшенных размеров, обозначить это место как место, куда вход воспрещен. Что я сделал с национальным символом? Я все-таки не включил его в деятельность, которая отчетливо оскверняла бы его или лишала бы его сакральных функций. Я не выстирал его, чтобы показать, что это всего лишь “тряпка”, а просто водрузил его вот здесь. Чем становится тогда этот флажок? В данном случае он уже не символ, а только знак.
Это превращение символа в знак исключительно важно.
99,9 процентов определений символа, которые вы найдете, исходят из ошибочной, по-моему, посылки, что символ – это знак, который... Т.е., предполагается, что существуют знаки и что некоторые из них являются символами. В теории, которую я излагаю здесь, мы получаем как раз противоположный результат: первичным является символ, а вторичным – знак. Вероятно, так и возник человеческий язык. В сущности, символы постепенно превращаются в знаки, “знакофицируются”. Чем более мутным и первобытным является сознание, тем больше оно населено символами. И наоборот – чем больше символов в вашем сознании превратилось в знаки, тем ближе к модерности вы находитесь. В данном случае я не формулирую ценностное суждение, я не хочу сказать, что одно лучше другого. Символ, повторю снова, - не бывший знак. Как раз наоборот - почти каждый знак представляет собой бывший символ или другой бывший знак (это вторая возможность). Символ представляет собой не-средство, он – предмет общения, помещающийся на стороне “вещей”, т.е., он является своего рода “как бы вещью”.
И еще кое-что я хотел бы сказать вам о символе, и на этом мы завершим весь этот цикл. Символ неисчерпаем*.

* По Лосеву ("Античный символ и мифология", "Проблема символа и реалистическое искусство" и др.). Но это общее место для всех, кто занимается символом, от Пирса до Рикера и от знаменитой "Философии форм символа" Кассерера до У. Эко.

Сопоставим его со знаком. Знак обязательно должен обладать двумя основными свойствами. Первое свойство - это то, что он не имеет ничего общего с предметом. Облака – не знак дождя, они его причина. А картинка ”дождь” – знак дождя, например: “Осторожно, дождь!” Очень важно то, что между знаком и предметом, который обозначен знаком, не должно существовать реальной связи. Слово “парта” ничего общего с партой как таковой не имеет. И второе обязательное свойство: все знаки, в конечном итоге, могут быть сведены один к другому. А именно, я могу расказать знак через другие знаки. Например, корова – это млекопитающее, парнокопытное, с рогами и т.д. Т.е., существует способ упорядочения определенных знаков одной системы так, чтобы они рассказали мне об одном из элементов этой системы. Если элемент нельзя свести к другим знакам, то он не принадлежит к этой системе знаков. Например, если вы скажете мне прекрасное слово хролопак, оно ничего не будет значить, потому что я не могу упорядочить такие слова, которые свелись бы к вышеупомянутому хролопаку. Или же я дам ему определение и скажу: “Хролопаком называется особое состояние тайфуна, когда он проносится точно над Варадеро, на Кубе.” Все. Точка. Я сообщил вам определение, и знаковая система увеличилась на один знак. Эти два свойства знаковой системы подробно описаны.
Символ, однако, нельзя свести к другим символам. Возьмите один из популярнейших символов модерности – символ Родины, родного гнезда, родного очага… Об этом очаге написаны тысячи страниц. Но он неисчерпаем, поэты описывают его снова и снова, и каждый раз волнуются. Но вокруг упомянутого очага или любого другого символа вы можете нагромоздить сколько душе угодно смыслов и значений, и никогда не сможете исчерпать его. Почему это свойство отмечается практически всеми авторами? Символ демонстрирует некое особое свойство, которое не характерно для чего бы то ни было из области деятельности. И только символ – один во всем мире – обладает этим свойством. Разумеется, есть и затасканные символы, от которых нас всех с души воротит, но снова появляется художник, который воспевает то же самое, но новым, доселе неизвестным образом.²⁶

26. Откуда совершенно очевидно следует, что - снова по Мамардашвили - символ представляет собой "конструктивную машину", которая конструирует мир (ср. Мамардашвили. "Классический и неклассический идеал рациональности", 1984: 59-61, 66; Деянова, Лиляна "Социология на символните форми", С. 1995). [Лекция ІV-12]

И здесь мы приходим к исключительно важному моменту. Символ представляет собой связь с потусторонним, простейший способ существования потустороннего, или связь с Богом – как способ, посредством которого люди осмысливают, осознают и систематизируют трансценденцию. Но трансценденция существует не в том смысле, что оно находится где-то в пространстве. Это фундаментальное свойство человеческого общения, основанное на том, что слова могут существовать, даже если не существует того, кто их произнес*.

* И наоборот: возможно обозначение не существующего в реальности. В этом случае оно как-то "обозначает себя", приобретает собственное содержание (более подробно об этом говорится в лекциях V и VІ).

Не может существовать деятельности без субъекта, орудия и предмета. Человек, стоящий в поле и размахивающий молотом, не имея перед собой наковальни и раскаленного железа, – просто сумасшедший. Как и не существует молота, который ковал бы железо без участия человека. И, третье, совсем уж обезумел тот, кто замахивается на раскаленное железо без молота в руке. Ничего из этого не выйдет, потому что деятельность делает нас природными, там мы не у себя. Там, как вы помните, мы подчиняемся природе, становимся ее частью. Когда мы действуем, мы равны**.

** По Марксу.

Если три человека вскапывают клумбу в саду, и их одежда не отличает их один от другого, мы так и никогда не узнаем, кто из них король, кто генерал, а кто – шут. Сама деятельность “вскапывание клумбы” делает их одинаковыми, потому что делает их природными. Как только они перестанут совершать эту деятельность, вы сразу же их узнаете. Вон тот с идиотски ехидной ухмылкой на лице – ясное дело, шут. С преданно-каменным лицом – генерал. А король – так тот весь из себя демократично-снисходителен. Вы без труда сможете их идентифицировать, потому что они уже не действуют, а общаются и в этом смысле находятся у себя.
Общение разительно отличается от деятельности, и отличие это заключается в следующем: слово может быть отделено от произносящего его, при этом отделено на миллионы километров и тысячи лет. Сущность в том, что голос исходит от Бога, поступает из потустороннего. И лозунг “Не курить!” не означает, что так все обстоит естественным, природным образом. Кто и когда сказал это? Не имеет значения. Или: “В этой стране никто не имеет права выступать против короля”. Это – не голос короля, это - голос Всевышнего. Голос, однако, представляет собой фикцию, идею. Голос исходит из трансценденции. Символ есть элемент (в указанном смысле) потустороннего, он является чем-то самоговорящим, неисчерпаемым и имеющим ценность сам по себе.
Самостоятельное и неисчерпаемое.
Что это напоминает? Вещь, разумеется. Символы суть “вещи” общения.
И я не удивлюсь, если кто-нибудь из вас принесет текст, в котором он обнаружил общее между символами и артефактами. Или что-нибудь подобное.