|
Пловдив, 05.12.1997 г.
То, на чем я остановлюсь сегодня, - это то, о чем я ни разу
раньше не писал и не говорил. И по этой причине я попросил
бы вас проявить некоторую снисходительность. Я буду говорить
несколько более раздробленно, вероятно, будут появляться какие-то
проблемы, которые я сам еще для себя не разрешил окончательно.
Я хотел бы начать с метафоры, притчи или чего-то подобного,
позднее я вам объясню, почему я решил начать именно так. Я
хотел бы, чтобы для начала вы накопили в своем сознании определенные
ассоциации. Моя цель – достичь того, что называется новоевропейским
мифом, или новоевропейской утопией, – вы поймете, почему я
с такой легкостью заменяю один термин другим.
Это всего-навсего лишь вариация евангельского повествования
о распятом боге. Иисус Христос висит на кресте и выносит унижения
и страдания, которые просто трудно себе представить. Он страдает
и физически, и духовно, находясь на пределе человеческой боли
и отчаяния. Во-первых, он умирает без какой бы то ни было
надежды, с чувством, что его отец оставил его – таковы и его
последние слова. Кроме того, он страдает и чисто физически
– смерть распятого на кресте была долгой и мучительной. Его
унижают, над ним издеваются. В мифе очень сильно подчеркивается
то, что Иисус действительно страдает, это имеет существенное
значение для мифа. Иисус терпеливо и смиренно переносит свои
страдания, несмотря на то, что он Бог, т.е. всемогущ и бессмертен.
Метафора, которую я вам предлагаю, такова: представьте себе,
что мы пересадили в голову Иисуса самосознание Бога.
И в то время как его тело умирает на кресте, страдая и мучаясь,
он обладает и другой инстанцией. Он не только страдает – я
в полном отчаянии и мне просто невыносимо больно, - но, кроме
того, несет в себе самосознание: я понимаю все и наблюдаю
за вами. Сейчас я скажу об этом иначе. Представьте себе, что
он не просто распят, но еще и внимательно следит за тем, кто
что ему причиняет: вот этот колет меня копьем, вот этот возлагает
мне на голову терновый венец, другой подносит к моим губам
уксус, вон тот меня предал и т.д. Кем тогда становится Иисус,
в кого он превращается? Он становится дьяволом - таков был
бы сам дьявол, стремящийся к искушению других. Он становится
инстанцией, которая испытывает происходящее вокруг. И точно
так же, как дьявол может явиться к кому-нибудь в виде красивой
женщины, чтобы спровоцировать у того мысли и желания, противоречащие
его убеждениям, именно так поступал бы и христианский бог,
если бы он обладал самосознанием. Если бы он просто отмечал
в тетради, кто что ему причиняет, с намерением позднее наказать.
Это на стороне Иисуса стало бы просто какой-то игрой. Все
его духовное и материальное страдание свелось бы к иллюзии,
созданной для других, для того чтобы эти другие могли проявлять
свои возможные плохие качества или же добродетели, подлежащие
впоследствии наказанию или же, соответственно, вознаграждению.
Делая пересадку самосознания основному евангелическому символу,
мы получаем в итоге дьявола – существо страшное, гнусное и
подлое. И ничего ужасного с этим существом, по сути дела,
не происходит: страдает оно только понарошку и не только не
пребывает в отчаяньи, а даже наоборот – прекрасно знает, что
вот-вот вознесется. Но тогда он был бы и злым ибо был бы одинок,
осознавая, что происходящее представляет собой истину не на
его стороне, а только на стороне других.
Это то, что я попросил бы вас удерживать в своем внимании,
сколь бы абстрактной вам сейчас ни казалась эта идея. Я думаю,
что в метафоре об Иисусе скрывается ключ к новоевропейской
трансценденции. Целая цивилизация держится на этом “рассуждении”.
И вы увидите, что заставляет меня провести этот эксперимент
с искажением мифа – потому что я, как вы сами видите, его
искажаю. Искажаю Бога, придавая ему самосознание и тем самым
превращая его в абсолютную по отношению к нему оппозицию.
Получается довольно странно. Стоит Богу всего лишь получить
самосознание, как он становится Дьяволом. Христианский Бог,
однако, не делает этого – он взывает: “Почто мене оставил?..”
Человек, никогда и никому не причинявший зла, погибает от
рук других людей мучительнейшим способом, проходя через неизмеримое
отчаяние и страдание.
Я хотел бы, чтобы мы подошли к новоевропейскому мифу через
внутреннюю проблему того, о чем я до сих пор вам говорил.
Мы сказали, что сделаем материалистическую попытку понять
человеческий мир, где не дух является той инстанцией, которая
порождает социальные формы. Как раз наоборот – дух оказывается
следствием существования опредленных материальных вещей. Мы
обозначили вещи следующим образом: существуют основные природные
процессы, которые мы, люди, присваиваем (огонь/костер, кабаны
и т.д., о чем мы уже говорили). Поскольку мы присваиваем эти
природные процессы, а нас самих довольно много, то возникают
определенные социальные формы, сводящиеся к определенным видам
деятельности, которые мы производим. Этим видам деятельности
соответствуют формы общения. Формам общения соответствуют
какие-то модели группирования.
Сущность любого перемещения с одного уровня на другой сводится
к одному очень простому механизму: что-то – кризис –
“отремонтированное что-то”. Это “отремонтрированное
что-то” становится таковым благодаря посреднику, порожденному
кризисом. Это мы наблюдали на элементарном примере кофейника
с кофе (когда кофейник слишком горячий, появляется полотенце,
позволяюще нам держать кофейник в руках) до любого возможного
уровня существования человека. Возникновение чего бы то ни
было нового – всегда результат кризиса, который был опосредован.
Опосредование является сущностью социального обновления,
и, вообще, социальный организм растет за счет кризисов и их
решения путем опосредования. Все формы социальной организации,
которые мы рассматривали, содержат в себе этот механизм –
что-то идет своим чередом, развивается определенным образом,
возникает кризис, появляется посредник для преодоления этого
кризиса. Еще мы увидели, что некоторые посредники могут обособиться
или, как мы выразились, “взбеситься”. Это мы наблюдали на
хрестоматийном примере с деньгами, которые вдруг из посредника
между товарами превратились в капитал, в исходное начало.
Мы увидели это и по отношению к науке, которая из опосредующего
элемента стала самоцельным целым и т.д.
В сущности, мы установили, что власть зиждется на определенных
посреднических структурах, которые развиваются как основанные
сами на себе. Власть вообще предстала перед нами как власть
мертвая, как власть вещей, поглотивших общественные отношения,
а живая власть появилась перед нами лишь как момент “компенсации”
нефункционирования мертвой.
Как вы помните, глубоким содержанием социального мира являются
природные процессы, которые мы присвоили – всевозможные костры,
ветер, кабаны и др. Все это мы взяли у природы, но взяли в
особом смысле – это все то, что происходит, случается, а мы
только помогаем ему произойти, опосредуя его*.
* Здесь уже можно сказать, что социализированные
процессы представляют собой один из классов артефактов. Важным
и весьма специфическим классом, который делится на три подкласса:
1) тип “огонь” – подлежащий обычному, шаблонному регулированию,
“труду”; и 2) тип “кабан”, требующий, так сказать, “войны”.
Подозреваю, что эти два класса совместно с третьим – 3) артефакты,
которые поддерживают отношения с потусторонним, – составляют
конечную причину первичного разделения на касты: брахманов,
воинов, производителей. Если вас интересует мое мнение, то,
вероятно, это три возрастные категории: юноши (будущие воины,
принцы), зрелые люди (будущие производители), старики (будущие
брахманы). Может быть, первобытное общество закрепляло эти
три подкласса артефактов за этими тремя возрастными категориями.
Так мы одновременно ответили на оба глобальных вопроса, с
которыми столкнулись еще в самом начале: как возможно повторение
и как возможно изменение при этом повторении. Или, иначе говоря,
как возможно обыденное и как возможна история, новое.
Такова конструкция, которую мы обрисовали. Но все это – взаимосвязанные
уровни, посредники – имеет характер чего-то целого.
И именно над этим вопросом мне хочется сейчас поразмышлять.
Что я хочу сказать? Все это множество опосредований, пре-опосредований,
ре-опосредований, взбесившихся посредников и иже с ними, будучи
неспособным обладать целостностью (потому что таковой просто
быть не может– это как выкипевшая пена), должно функционировать
как единое целое. Осознаваться людьми как единое целое. Эти
совершенно случайные обстоятельства должны поддаваться сборке,
должны быть упакованы как единое целое и восприниматься таким
образом всеми участниками данного социума. Мы уже увидели,
что при наличии ценности или символа сразу же выделяются две
значимые характеристики: во-первых, неприкасаемость к ним
(определенные искусственные правила отношений между человеком
и социальной формой) и, во-вторых, неравенство. Для того,
чтобы что-то было символом, нужно, чтобы эти два условия были
выполнены. Существуют особые процедуры, позволяющие прикасаться
к символу, однако, люди в любом случае подразделяются им на
две категории.
До сих пор (я немного возвращаюсь назад) мы рассматривали
идеологию только как момент кризиса, как способ помешать этому
кризису. Вы помните – чтобы не уничтожить что-то, я его ненавижу
(или люблю – не имеет значения), и моя “ненависть” является
способом “предотвращения” социально направленного действия.
Таков общий механизм, хотя в конечном итоге все завершается
именно все тем же самым действием. Идеологические накопления
представляют собой тормоз, помеху для социально направленных
действий, несмотря на то, что в конечном итоге эти действия
потекут именно в том направлении, в котором протекала и идеологизация.
Все это означало бы, что все содержание нашего сознания –
это, в сущности, моменты кризисов, строящих социальные структуры
по вертикальной оси. Но ни одна из этих структур не дала бы
сознания целостности, и причиной тому является характер генезиса
идеологии. Т.е., идеология может обслужить все, но не целое.
А если целое не осознается как таковое, то оно не может существовать
как целое.
Скажу то же самое, но прямее. Выходит, что помимо того, что
имеется огромное число локальных кризисов, возможное развитие
которых мы описали, целое (или то, что можно считать целым)
находится в состоянии кризиса постоянно. И это совсем понятно,
потому само целое представляет собой разнородное, разноуровневое
явление, оно в силу своего генезиса является не-единым. Почему?
Потому что, для того чтобы быть целым “природно”, оно должно
возникнуть каким-то единым образом. А оно возникло совершенно
стихийно и разрозненно: одно из кабана, другое – из чего-то
там еще; вообще, источников у нашей социальности - несть числа.
Кроме того, наши тела содержат неизмеримо более, чем уже упоминавшуюся
марионеточность – она всего лишь один из составляющих нас
фрагментов. Несмотря на все это, все должно каким-то образом
оказаться единым целым. И, что важнее всего, восприниматься
как таковое. Потому что в противном случае мы не сможем регистрировать
существование единого квазипорядка.
Значит, огромное число кризисов и подкризисов, огромное количество
видов порядка, которые функционируют одновременно, все это,
вместе взятое, должно восприниматься как единый квазипорядок.
Выходит, что разрабатываемой нами модели присуща весьма серьезная
внутренняя проблема. Мы не только должны были показать единство
порядка с точки зрения его происхождения, т.е., показать,
что все возникает в силу единых материалистических механизмов,
не будучи порожденным сознанием, но мы должны объяснить и
что-то еще. Мы не только должны были показать, что само сознание
является моментом этой гигантской автономно действующей стихии
вещей. Кроме этого генетического единства, мы должны обнаружить
и другое, дополнительное, второе единство, которое было бы
чистым единством нашего сознания. Т.е., мы, люди, являемся
не только марионетками всего этого, но мы должны воспринимать
все как единое и естественное. Это нельзя объяснить
посредством схемы, которую мы строили до сих пор. Просто неоткуда
ему появиться – ни из кабана, ни из костра.
Тогда давайте подумаем. В сущности, отдельные уровни этой
“пирамиды” представляют собой механизмы возникновения содержания
нашего сознания. Все содержание нашего сознания марионеток
до этих самых пор было объяснено, задано и показано. Но наша
самосознательность не может прийти отсюда. Странный
калейдоскоп вещей, действующий сам по себе и кружащий нас
вокруг себя как кукол, не требует целостности. Только он распался
бы на части, если бы в наших головах не существовало такого
представления о целостности. Именно на формах нашего самосознания
о нем и держится эта целостность.
Точно так же, как совсем недавно мы присадили в голову Иисуса
самосознание, так и мы сами присадили себе наше самосознание,
и это самосознание является богатым, содержательным определением.
Самосознание – как оказывается здесь – не просто механизм,
не пустая движущаяся в наших головах схема. Оно содержит
что-то, содержит определение этой целостности, потому что
именно оно вносит ее в социальный мир. Социальный мир
не является единым целым вообще сам по себе, он прекрасно
мог бы и развалиться на куски. Но он не разваливается по причине
наличия форм квазицелостности, которая ему придается нами*.
* Вы можете очень умно возразить: он фактически
распадается (и в этом заключается история). Т.е. видимо он
не распадается, потому что распадается постоянно. Но тогда
снова возникает вопрос о направлении распада. Иными словами,
он куда-то движется, а у движения неизбежно есть собственное
содержание.
Т.е., все время стараясь избежать демиургического сознания
как методологического приема, мы пришли к парадоксальному
моменту. Почти под самый конец, когда картина уже вроде бы
почти нарисована, нам это самосознание вдруг понадобилось.
Откуда оно происходит? Выходит, что самосознание все же является
демиургом. Выходит, что, может быть, весь наш домик – конструкция,
построенная из падающих сами по себе и ложащихся в ряд опять-таки
сами по себе кирпичиков, однако в конце концов нам придется
добавить к нему и элемент “самосознание-демиург”. И сказать:
да, но, кроме всего прочего, люди обладают самосознанием,
они всё это осознают, и поэтому оно представляет собой единое
целое. При такой постановке следовало бы, что каждый человек
осознает целое. А это глупость. Или что только некоторые люди
осознают его. А это уже гадкость…
У нас, однако, есть механизмы, позволяющие нам мыслить
это целое, но они вообще не индивидуальны. Т.е., говорю
я, существуют какие-то формы коллективного самосознания. Или,
чтобы не подходить слишком близко к терминологии других социологов,
я могу назвать это самосознание над-индивидуальным, действующим
при этом стихийно. Самостоятельное и независимое, оно “думает”
вместо нас.
Если вы помните, мы захотели чего-то совершенно парадоксального:
мы сказали, что вещи должны быть живыми. И вещи оказались
живыми, оказались переполненными до краев общественными отношениями.
Мы захотели, чтобы предметы нашей деятельности были фактически
ее скрытыми субъектами – тогда нас спасли огонь (костер) и
кабаны. Затем мы захотели, чтобы существовали “живые слова”
без человека, - предметы общения: эту роль сыграли символы.
И теперь мы приходим к еще одному подобному ужасному требованию:
все сказанное до сих пор оказывается глупостью, разве что
только мы не решим, что существует над-индивидуальное, внечеловеческое
самосознание.
Давайте сначала уточним, чего же все-таки мы хотим. Самосознание
означает прежде всего удвоение удвоения. Ты знаешь
что-то, и знаешь, что ты его знаешь. Для того, чтобы такая
массовая форма самосознания могла существовать, мир должен
быть удвоен. Значит, инстанция, которую мы пытаемся найти,
должна обладать возможностью удвоения. Все должно быть не
просто самим собой, но и кроме того, нужно, чтобы это было
известно. Скажем то же самое, но более прямо: нам необходима
привилегированная точка зрения, с которой нам была бы видна
не только сама действительность, но и восприятие этой действительности.
Мы должны ответить на следующий теоретический вопрос, который
долгое время казался нам безнадежным: возможна ли объективная
привилегированная точка зрения на все? Без человека. Строже
говоря: над-индивидуальная точка зрения. Как возможно
существование чего-то, что в любой момент удваивает действительность
(когда ему захочется ее удвоить) и с чего каким-то образом
все видно, а в то же время, все, что видно, объективно сравнивается
с чем-то другим, с чем-то еще.
Как, по-моему, решается эта задача? Такой привилегированной
точкой зрения является трансценденция*, потустороннее.
* Которую мы наблюдаем в форме мифов и мифологем,
утопий и утопем и т.д.
Все это вокруг нас не только держится на своем происхождении,
не только произошло одно от другого, но и держится на наличии
различных видов и проявлений потустороннего, в которых мы
живем. Все это держится на описании этих видов и проявлений
потустороннего, трансцендентного.
Мир представляет собой единое целое, потому что существует
описанное потустороннее. А значит, каждый возможный социальный
мир держится на определенном типе потустороннего, на своей
собственной потустороннести. Я даю себе отчет в том, что
подобное утверждение звучит безумно, но таков теоретический
результат.
27. Исследователям древних культур, таким как
Морис Горделье или Аннет Вайнер, это, однако, вообще не покажется
странным, а, напротив, почти тривиальным. Точно также отнесутся
к этому и люди, взвзвалившие на свои плечи бремя исследования
того, чтo представляет собой Дар, подарок, сам акт дарения
(напр., Ивайло Дичев в своей книге "Дарът в епохата на
неговата техническа въспроизводимост"). Здесь я хотел
бы только отметить, что разрабатываемая мной теория претендует
на достаточно общий характер. В такой степени, чтобы быть
действительной и для нынешних, и для древнейших социумов (что
бы последнее ни означало). [Лекция V-1]
Мир возможен как единое материальное целое, потому что люди
мыслят потустороннесть и ее разнообразные проявления. Если
бы они не мыслили их (я все время имею в виду не фактическое
наличие потустороннести, а сознание о ней), то социальный
мир не мог бы существовать. Что, фактически, делает эта потустороннесть?
Она создает Настоящее существование всего, но и превращает
все в его собственную тень. Совсем по Платону, просто буквально.
Существует настоящее государство, правильное, такое, каким
оно должно быть, а реальное государство представляет собой
просто реализацию этого настоящего государства. Существует
также настоящая семья, и то же самое относится к любой социальной
структуре. Т.е. к каждому виду порядка и власти. Существует
специфический кокон, сплетенный из разных видов потустороннести
для каждого общества, и они описывают, как выглядит настоящее
общество и фактически сравнивают его с реально существующим,
“ненастоящим”*.
* И в личном плане существует пред-биография:
т.е. предварительное описание нашей возможной жизни или жизней.
Процедура, релевантная для нас здесь, заключается в том,
что реальный мир нереален, а подлинной реальностью обладает
нереальный мир. Т.е. мир, абсолютно не существующий в пространстве.
Но только за счет этого несуществующего мира существующий
может оказаться единым целым.
Это ставит множество вопросов. Таким образом, потустороннее
(можем пока что называть его и мифическим, и утопическим)
оказывается не просто элементом нашего сознания, но фундаментальным
способом существования общества как единого целого. Звучит
это более чем странно, но кажется, что дела обстоят именно
так.
Потустороннее есть вторая реальность общества. При этом до
такой степени, что может бороться с самой реальностью; до
такой степени, что люди в состоянии объединяться в огромные
массы и рушить или строить общество по причине именно этой
потустороннести. Потустороннесть представляет собой нечто
очень прочное, намного более прочное, чем любые возможные
социальные явления, самостоятельное и во всех случаях
над-индивидуальное. Например, в голове каждого из вас
представление о том, что семья состоит из двух человек – мужа
и жены, – прочнее всех предметов, находящихся в этой аудитории.
И это, в отличие от вещей, рушится веками, причем весьма и
весьма особым образом. Представления о том, что существуют
взрослые и дети, что мужчины и женщины относятся к одному
и тому же биологическому виду, что естественным устройством
общества является наличие государства, что врач и больной
суть противостоящие друг другу индивиды, а не единое целое…
- все эти представления берутся не откуда-то, а только из
вашего потустороннего. Потому что семье ничто не мешает состоять
из 17 мужчин и 19 женщин – в реальности нет ни одной веской
причины, которая мешала бы такому устройству. Причины нет
в реальности, но причина есть в трансценденции. Не говоря
у же о том, что реализовано великое множество моделей семьи.
Ну, соотношения 17 к 19 никогда, может быть, и не было, но
один к семнадцати было, да и до сих пор кое-где существует.
И все жители этого общества мыслили мир таким образом. Идея
другой модели семьи представлялась им извращением. Сейчас,
разумеется, это представление для вас не очень сильно, для
нас семейно-родовые связи очень сильно индивидуализированы,
мы представляем себе нас самих прежде всего как “я”, и этот
вопрос нас не особенно волнует. Возьмем другой пример. Если
вы услышите об обществе, в котором с каждого ребенка сдирают
скальп как только ему исполнится, скажем, пять лет, вам от
этого станет плохо, потому что вы знаете, что ребенку нельзя
причинять боль. Таким же образом рассказ о том, что из человеческой
кожи делали абажуры, вызывает в нас огромное отвращение. Представьте
себе сейчас, что в эту аудиторию входит симпатичный молодой
человек, который только что делал абажуры из человеческой
кожи, и приглашает вас в кафе. Вы же представляете себе, что
вы не примете этого приглашения, причем не из страха. Вы испытываете
к эсэсовцу такое же чувство, какое испытывали в средние века
к еретикам. Со своей сегодняшней точки зрения вы определяет
человека из средневековья как дикаря, сжигающего инакомыслящих
на костре. Но он испытывал то же самое чувство – вот этот
выступает против Бога, он гад, он еретик.
Итак, мы рассматриваем потустороннее как привилегированную
точку зрения. Способ удвоения мира на Настоящий мир и на такой,
каков он есть. Ты знаешь, что он собой представляет, и знаешь,
что ты знаешь. Наличие трансцендентного, загробного мира,
является доступным человечеству способом “обладать” таким
двойным знанием. Но как нам подойти к этой потустороннести:
не представляет ли она собой произвол? Не является ли любое
описание потустороннего всего лишь рассказом о вымышленном?
Могут ли различные виды трансцедентного обнаружить общие свойства?
И как их найти?
Категория привилегированной точки зрения здесь дает нам надежду.
Раз мы теоретически вычислили, что потустороннесть представляет
собой привилегированную точку зрения, то, значит, трансцендентное
связано со структурами власти, с любым возможным порядком.
Если мы над этим подумаем, то возможное решение сразу же приходит
к нам в голову: потустороннее необходимо власти как описание
настоящего мира. Или, строже говоря: трансценденция есть
онтология власти (описание мира, каков он на самом деле).
Власть, следовательно, осознает, что она делает, лишь посредством
потустороннего. Потустороннее является ее самосознанием.
(И это несложно себе представить. Попытайтесь вообразить себе
ситуацию, в которой некий хан должен повести свой народ к
новым территориям. Что в реальном мире указывает ему направление?
Почему он должен двинуться на север, а не, скажем, на юг?
Представьте себе свободное действие власти там, где она должна
проявить свое самосознание. Сразу же можно представить себе
и принципиально противоположную ситуацию. Никакое самосознание
того же самого хана не понадобится, если появится претендент
на его место – властвующий сразу же убьет претендента, не
прибегая к потустороннему для осуществления этого своего действия.
Ситуация понятна, действительность задает ясные цели для осуществления
действия.)
Основания для действий власти, сохраняя порядок, не требуют
никакого основания, кроме самого порядка. Порядок следует
сохранять, потому что это порядок. И эта идея доступна
любому старшине в армии. Но власть попадает и в ситуации,
в которых она не в состоянии исходить из оснований, имеющихся
в реальности. И таковы все ситуации, когда порядок не является
достаточным основанием для самого себя.*
* Здесь мы должны испытать радость от того,
какие мы прозорливые теоретики: это именно те ситуации, в
которых общество на практике должно проявить свою целостность.
Итак, мир представляет собой единое целое, потому что люди
мыслят потустороннее. Можем ли мы говорить об этом потустороннем?
Мы попадаем в глупую ситуацию. На вершине теории мы сталкиваемся
с предметом, иследование которого оказывается бесконечно сложным.
Разумеется, в данном случае я не говорю о потустороннем как
таковом, а о потустороннем, или потустороннести, которая содержится
в головах людей. Потустороннее должно иметь свои проявления.
Оно, несомненно, выпукло проявляется в случаях систематизации
и самоописания этой потустороннести – это соответствующие
мифы, утопии, религиозные доктрины и т.д. Это сфера, в которой
исследование позволило бы найти какую-то перспективу. Но это
не сама потустороннесть, а попытки ее систематизации. Сама
потустороннесть в своем реальном функционировании едва ли
похожа на все эти попытки.
Скажем, Томас Мор систематизирует какие-то, вероятно существующие
в его обществе проявления потустороннести, но все же это представляет
собой его попытки систематизации в рамках общества, породившего
эти виды потустороннести. Тем более, что при систематизации
потустороннести, она из “потусторонней” превращается в “здешнюю”
и превращается в элемент именно “здешнего”. То же самое относится,
например, и к коммунистическим утопиям. Их также отличает
тот “дефект”, что они создавались как элемент здешнего, а
не потустороннего.
Поэтому мне приходит в голову другой вариант того, как смотреть
на потустороннее. Воспользуемся следующим свойством привилегированной
точки зрения – тем, что она является структурой, связанной
с властью. В ситуациях глубокого кризиса, когда тривиальные
решения неприменимы, власть прибегает к потустороннему как
своей онтологии, как к описанию мира. Власть, как нам уже
известно, всегда представляет собой инвариантное “говорить-делать”
– какие-то слова превращаются в какие-то действия. Но есть
моменты, когда применение обычных действий невозможно, и это
кризисы особого рода.
Что из этого следует? Да то, что каждому социальному порядку
соответствует потустороннесть. Мы можем описать потустороннесть
данного общества, опираясь на то, какой порядок предполагает
ее и как власть осознает ее. Не ученые осознают, не исследователи
– сама власть. Один из возможных вариантов мог бы заключаться
в следующем. Рассмотреть, какие виды потустороннести были
присущи уже ушедшим в прошлое социальным формациям. А затем
попытаться рассмотреть потустороннесть, находящуюся в наших
собственных головах.
Разумеется, то, что я сейчас вам скажу – всего лишь набросок,
даже, я сказал бы, игра. Но теория позволяет нам проделать
именно это. Самое важное – не забывать, что потустороннесть
представляет собой не столько описание другого мира,
сколько способ понять, что является “настоящим” в этом.
Даже самый беглый взгляд на коммунизм как потустороннесть
покажет нам, что есть что-то общее, что-то одинаковое во всех
проявлениях этой трансцендентности. Заключенного не наказывают,
а перевоспитывают; солдат не завоевывает чужие территории,
а жертвует собой во имя других; больница не индивидуализирует
пациента, а делает его таким, “как другие”. Объединившись,
люди побеждают природу. Одним словом, вся трансценденция пронизана
“равенством”*.
* В кавычках, потому что “равенство” – здешнесторонний
эквивалент. У по-настоящему потустороннего названия нет, оно
может рассматриватсья лишь в “здешних”, а не потусторонних
описаниях.
И наборот – “деятельность” представляет собой что-то вроде
центрального предмета, который мы без труда обнаружим в любой
буржуазной трансценденции. Наказание для заключенного – что-то
вроде “платы” за совершенный им запрещенный поступок. Высшая
эманация солдата – в проявлении им своей индивидуальности.
Смелый побеждает стихию. Одним словом, сплошной Киплинг.
Короче говоря, обе противоположные трансценденции модерных
европейских обществ конца ХІХ в. представляют собой что-то
вроде зеркального отражения друг друга (и в сущности, если
вас интересует мое мнение, так-то они друг друга и породили).
Если в “центре” одной, огрубленно говоря, помещается “деятельность”,
то в центре другой находится “общение”.
Говоря совсем прямо, без обиняков, знаменитая “протестантская
этика” Вебера (которую здесь мы более удачно назвали бы трансценденцией)
имеет свою прямую (и выкипевшею из нее) противоположность
в лице потустороненести коммунизма.
Впрочем, вы понимаете, что сказанное – не более чем набросок
плана исследования.
И все же я настаиваю на том, что задача теоретически поддается
решению: по данной потустороннести можно вычислить фактически
существующий порядок.
Представляется поддающейся решению и обратная задача. То
есть: могут ли обитатели данного общества разглядеть свою
собственную потустороннесть? Можем ли мы сделать видимым
само “невидимое”?
(Станислав Лем шутит, что первая аксиома науки драконологии
гласит: “Драконов не существует”. Но оказывается, что их не
существует четырьмя различными способами.)
Вот и мы так же: что это такое, чего для нас не существует?
(Ответ: наше потустороннее, наше фактическое потустороннее.)
Может ли стать для нас видимой наша собственная над-индивидуальная
привилегированная точка зрения?
Пройдемся по видам порядка, существующим в нашем обществе.*
* Это “в нашем” достаточно размыто. Скажем,
это означает у взрослых европейцев, находящиеся в состоянии
бодрствования.
Тюрьма. Мы не хотим, чтобы тюрьма была средством перевоспитания,
равно как и средством платы за проступки. Тюрьма нашей мечты
похожа, скорее, на способ временно отделаться от этих людей
– чтобы они там себе сидели, но чтобы им не было уж слишком
плохо, чтобы мы время от времени их выпускали, а потом снова
отправляли туда. Нет как-то ни радости от факта, что вот,
кого-то справедливо наказали, нет и желания перевоспитывать.
Наша утопическая больница – уже не тот автомат для слабых
людей или людей с отклонениями, который мы видели в прежних
двух видах потустороннести. Мы живем в мире, где норма все
больше объявлена случайным состоянием, вокруг которого кружится
большинство. Мы хотим, чтобы в больнице больше занимались
всем человеком, а не его отдельными органами. Рассмотрим армию,
фигуру Воина – центральные и особенно важные для большинства
прежних обществ явления. Утопия об армии в нынешнем нашем
обществе предполагает полное отсутствие этой самой армии.
И, наконец, природа – противник всех видов общества до нас
– теперь преисполняет нас желанием вернуться к ней как ее
неотъемлемая часть. И мы с ужасом устанавливаем, какой вред
мы ей наносим, наверное, мы первые люди, которые думают так.
Мы постепенно накопили какие-то ассоциации о самих себе, о
наших собственных мечтаниях на тему, каким должен быть порядок,
из чего должна исходить власть. Во-первых, мы видим невооруженным
глазом, что мы покинули буржуазное и коммунистическое. Какие,
однако, позитивные послания мы получаем от нашей потустороннести?
Что рекомендует она нам, если мы думаем о себе как о власти?
Каковы “очевидные” для “нас” коррекции по отношению к порядку,
попавшему в состояние кризиса? Заниматься спортом. Наркотики
и сигареты – это вредно и плохо. Намного лучше – танцевать:
музыка имеет большое значение. И это всё интернациональные,
глобальные явления. Мир, в котором мы сейчас живем, не
является единым ни в одном своем слове или доктрине, но
в музыке он почти достиг единства.
Мы уже можем достаточно ясно заподозрить, что является центральным
предметом нашей потустороннести. У меня нет никаких сомнений,
что центральным предметом нашей, развертывающейся у нас на
глазах потустороннести является то, что в “здешнестороннем”
называлось бы “телом”. И то, что это – будущий главный
потусторонний, сакральный предмет глобализированного человечества.
И все возможные власти во всех возможных ситуациях кризиса,
стремясь найти в своей онтологии ответ на вопрос “что делать”,
найдут одно: “заботьтесь о теле”. Под правами человека
подразумеваются и все больше и больше будут подразумеваться
телесные “права”. Так, видимо, модерность завершает
бурную историю всех своих видов потустороннести.
Мы можем поставить перед собой еще одну задачу – скорее для
удовольствия, или, если хотите, из чувства интеллектуального
превосходства. Мы подошли к моменту, когда мы сами можем придумать
потустороннесть. Можем ли мы уже совсем самоуверенно сказать:
“А вот эта потустороннесть мне не нравится – хочу другую”?
Думаю, что если существует что-то значительное, что может
произойти с человечеством в настоящее время, так это возникновение
внутренних альтернатив этому центральному предмету, который
я заподозрил. Мы уже с некоторых пор находимся в обществе,
имеющим в качестве центрального потустороннего предмета “тело”,
логика которого становится скрытым руководством к действию
при всех возможных кризисах порядка. Альтернативой любого
возможного “тела” является какой-нибудь вид аскетизма. Это
должно означать, что наши “антиутопии” будут выливаться в
аскетизм.
Мы можем решить, что нам хочется иметь альтернативу, но мы
должны дать ей название. Однако если мы сделаем это, она уже
перестанет быть потустороннестью. Возможны ли такие действия,
которые формировали бы трансценденцию, которая затем пришла
бы к нам в руки и стала бы альтернативой существующей ныне
трансцеденции? Решение здесь следующее: если данный предмет
превращает нас в общность и заставляет нас быть со-обща,
или “вместе”*, то можем ли мы создать такую “со-вмест-ность”,
которая провоцировала бы возникновение нового потустороннего
“центрального” предмета?
* Потому что превращает мир в единое целое.
И позволяет преодолевать кризисы в этом едином целом.
Я думаю, что это возможно. И возможным способом является
массовый частичный аскетизм, массовый отказ от совсем конкретных
занятий (например, от того, чтобы смотреть телевидение, или
пить определенные напитки, или потреблять энергию). И это
должно произойти нецентрализованно, без наличия какого бы
то ни было командного пункта. И если все будут делать это,
то в какой-то момент они окажутся вместе, причем весьма специфическим
образом.
Это было бы самым нетривиальным состоянием, которое мы можем
себе представить. Формирование со-вмест-ности, которая породила
свою причину! Религия до появления Бога… Явление, которое
породило сущность!
Впрочем, я вообще не настаиваю на конкретных смыслах предыдущего
параграфа. Однако я настаиваю на том, что та теория, по которой
мы так долго бродили, исследуя ее, позволяет решение подобных
головоломок.
Для меня лично остается одна-единственная интересная задача:
откуда, черт бы ее побрал, берется она, эта самая Потустороннесть?
Сейчас я не готов ответить на этот вопрос.*
* Следующая, последняя лекция представляет собой
попытку ответа. Два года после того, как я наговорил студентам
все сказанное выше, я пригласил их посмотреть фильм Андрея
Тарковского “Сталкер” и построил свой ответ как комментарий
к этому фильму.
|